Сейчас я в мыслях даже видел эту клетку, на которую становится пешка, чтобы превратиться в коня, — грязная синяя клетка в самом углу под батареей, где Адамыч сушил свои штиблеты.
На меня глядели с сочувствием. Кто-то предложил мне пойти без очереди, но я вместо благодарности выругался и пошел, почти побежал оттуда прочь.
В метро мне все время хотелось как-то подогнать поезд, чтобы побыстрее ехал. Ох, идиот! Как можно было, зная о дурачествах свихнувшегося старика, зная его характер, помня историю Кривицкого о «шифровке» кода камеры хранения, — как можно было ни о чем не догадаться! Боже, только бы не было поздно! Только бы убедиться, что квартира заперта, только бы услышать от соседей, что старик еще жив и лежит в больнице! Я накуплю бананов, мандаринов, копченой колбасы и икры, я сейчас же поймаю такси и помчусь к нему, я каждый день буду мотаться в эти проклятые Боровляны, буду смотреть его, даже судно за ним выносить, если понадобится!..
Я вошел в подъезд, стал подыматься по лестнице, потирая сердце, чтобы не стучало так, — и вдруг нос мой поймал чужие, не знакомые мне по прежним посещениям запахи: пахло краской, известкой, побелкой, свежей штукатуркой... как всегда во время ремонта квартиры или при сдаче нового дома. То ли от этих запахов, которые я всю жизнь не мог переносить, то ли оттого, что я слишком подозрительный, на душе сделалось совсем тревожно.
Дверь в квартиру Адамыча была приоткрыта. Запахи шли отсюда. Не прикасаясь к звонку, я ногой распахнул дверь и ворвался в прихожую.
Ничего нельзя было узнать. На полу — мусор, щебенка, куски штукатурки, обрывки старых обоев; нет ни знакомой вешалки, ни тумбочки с телефоном. Справа на всю стену — фотообои с какими-то крымскими или кавказскими пейзажами: горы, море, белый парус вдали, — и на мгновение этот пейзаж так живо напомнил мне, что я мог бы иметь (или еще могу?!), если бы был чуть умнее...
Кривицкий — босой, с тряпкой в руке, в трико с закасанной почему-то одной штаниной, в сделанной из газеты пилотке на голове — показался в двери комнаты:
— А! — воскликнул радостно, переложил тряпку в другую руку и протянул мне для приветствия не мокрую ладонь, а локоть.
Брезгливо отступив от него, даже не прикоснувшись к локтю, я прошипел:
— Где... Адамыч?
— Так это... — Кривицкий вздохнул, — уже месяца три как дуба дал старик мой, Иван Адамович... А знаешь, — сразу же оживился, по-видимому, не терпелось поделиться радостью, — зря я наезжал на него! Хороший дед был — отписал-таки квартиру!..
Не слушая Кривицкого, оттолкнув его с дороги я бросился на кухню.
— Э-э, ты куда?! Ты же наследишь!..
В углу под батареей, где находилась заветная синяя клетка, стояло и лежало несколько бумажных мешков начатых и нетронутых, потолок был побелен, стены — соскребаны, но меня интересовал только пол — линолеум, а линолеум был тот самый!
От радости я засмеялся и потер руки.
— Не ходи! — тянул меня за рукав Кривицкий.
Я покорно вернулся следом за ним в прихожую. Мне захотелось вдруг потешиться над этим тупым, недогадливым телепнем, похвалить его, наговорить ему разных при-ятно-подлизливых слов; я как будто снова перенесся на несколько месяцев назад, когда был еще жив Адамыч, под которого нужно было все время подлаживаться, чтобы не насторожить, не спугнуть...
— Молодчина! — я заглянул Кривицкому в глаза и крепко пожал его мокрую руку. — Так здорово все делаешь, скоро не узнать будет квартиры! А где деньги на ремонт взял?
— А, деньги? Родители дали, кто же еще! Дед, Адамыч мой, так и не сказал, где золото, не успел, должно быть. Мне бы, дураку, съездить к нему, но так и не собрался... А он. врачи рассказывали, очень страдал, не мог говорить, часто терял сознание...
Сердце у меня захлебывалось от радости. Вот оно счастье! Я опустил голову и притворно глубоко-глубоко вздохнул... Нет, вру, гражданин следователь. Конечно, и у меня в глубине души шевельнулось нечто подобное на жалость. Бедный Адамыч, так мучился... И меня, чужого, любил больше Кривицкого... Но шевельнулось — и прошло, я не дал этой жалости разрастись, сразу придушил ее. Жизнь продолжается! Живым, как говорится, живое, а мертвым...
— Это что: увидишь, когда все будет готово! — возбужденно заговорил Кривицкий, тут же позабыв о несчастном умершем Адамыче и о его страданиях перед смертью. — Конечно, не евроремонт, но сам видишь... Вот с кухней только, — он почесал пальцем бок.— Хотел этот свинячий линолеум поменять, постлать деревянный пол — теперь делают такие, и очень неплохо. Ну, позвонил в одну фирму по объявлению, пришли позавчера двое, начали перестилать, потом ни с того ни с сего бросили. Я прихожу — лежат вот тут, на тумбочке, деньги — аванс, который я им заплатил. А самих — и след простыл... Да что с тобой? Чего ты побледнел?