Да и слова его, честно признаюсь, — «чушь твоя учеба», «что толку?» — обычные банальные слова, какие мог бы сказать любой из толпы, бурлившей вокруг нас, — пришлись как-то очень ко времени, запали ни с того ни с сего в душу... А и вправду, зачем все это?.. Куда я бегу, куда лечу?.. Жизнь коротка — мгновение, не более.. Мне скоро тридцать, а что я имею, хотя вечно куда-то мчусь? Семьи нет, квартиры нет, деньги, которые я тяну с родителей или подрабатываю где попало, летят направо и налево... окупится ли когда-нибудь все это? Никакой гарантии...
Словом, мною вдруг овладела та знаменитая «славянская философия» — абстрактная, бесплодная, лишенная практицизма философия, которая европейцу или какому-нибудь американцу, пожалуй, и во сне не снилась.
— Замели нас, значит, в Бельгии, — кричал Кривицкий, — посадили, само собой, в каталажку...
— Не кричи так, пожалуйста.
— А, извини! — смутился он. — Слушай, — виновато похлопал по карманам, — у тебя не найдется пары тысчонок на метро?
«Вот тебе и Германия, вот тебе и Бельгия, — подумал, помню, я. Так и знал, что все закончится просьбой одолжить деньги на талончик или жетон».
— Я отдам, даю слово! Смотаюсь в Польшу или в Германию, пригоню машину...
И вот тут, гражданин следователь, я совершил еще одну, едва ли не главную, ошибку — я пожалел этого пустомелю. Я видел, что он рад нашей встрече, рад, что я оказываю ему внимание; я чувствовал, догадывался, что ехать ему в принципе некуда, что нигде его особенно не ждут.
— Может, по пиву? — первым предложил я, прикидывая, сколько денег со мной и какую часть из них можно потратить.
Он лишь молча, как преданный пес на хозяина, глянул на меня.
Мы направились к пивному киоску, что на Московской, взяли по кружке пива, присели за пустой столик.
— Почему ты улыбнулся, когда я сказал, что учусь? — мне не терпелось узнать причину его смеха. — Теперь многие переучиваются.
Кривицкий отвел руку с бокалом и сдул на газон густую пену.
— Век живи, век учись — все равно дураком умрешь. Так завещал великий Ленин, так учит коммунистическая партия, — сказал он и засмеялся, приглашая посмеяться и меня, словно выдал не очередную банальность, а рассказал остроумный анекдот.
Я спросил, есть ли хоть доля правды в тех слухах, которые о нем ходили? В смысле тюрьмы, женитьбы с минчанкой и тому подобное.
Кривицкий еще больше оживился:
— Почему слухи? — и рассказал, как о чем-то совершенно будничном, о некоторых эпизодах своей бурной биографии.
Да, был женат на минчанке, и теперь, после развода, еще живет вместе на квартире у ее родителей; изведал и тюрьму, отсидел несколько месяцев «по глупости, за алименты!»; действительно, собирался было навсегда уехать в деревню, но вместо этого подался за границу — «через Польшу в турне по Европам, автостопом, но полицейские под Страсбургом тормознули!..»
Он забыл, что я просил говорить потише, и снова почти кричал и размахивал руками. С соседних столиков на нас оборачивались.
А я слушал и не знал, верить ему или нет. Просто не укладывалось в голове, как человек моего возраста после стольких приключений умудрился так и не приобрести солидность, серьезность, в конце концов, элементарный ум...
Мы повторили «по пиву», потом я (не знаю, почему) купил по «сотке» водки и один на двоих «бутерброд» — ломтик хлеба со ржавыми дольками селедки. Кривицкий достал из кармана ножик, разрезал бутерброд пополам; аккуратно вытер лезвие салфеткой.
«Вот тебе и все турне по Европам», — снова подумал я, наблюдая за ним. Но подумал отстраненно, без всяких эмоций.
Я уже смирился с тем, что это не конец, что впереди весь вечер, — один из тех «веселых», а на самом деле бестолковых, ни на что растраченных вечеров, воспоминание о которых несколько дней мучает, не дает покоя, раздражает, как боль от физической травмы, а потом все наглухо забывается, начисто исчезает из памяти.
— О, идея! — словно прочитал мои мысли Кривицкий. — Давно я не был у своего Адамыча — пошли? Купим бутылку, у Адамыча, может, закуска найдется...
Я понял, что ко всему еще Кривицкий просто голоден.
— Что за Адамыч? — спросил я.