— Как лучше сказать?.. Ну, Адамыч, вот такой дед, я вас познакомлю. Комик первой гильдии!
— Кто он тебе?
— Адамыч? Вот, допустим, у тебя отец, да? Брат отца твоего отца, или как это... Словом, дед. А может, дядька, не знаю. Пошли, тут рядом, на Фабрициуса!
Вот так, гражданин следователь, благодаря человеку, которому я впоследствии нанесу «легкие телесные повреждения», я попал к человеку, в смерти которого меня обвиняют.
3
В гастрономе на Московской мы купили бутылку «Империала» (ноль семь) и дворами напрямик пошли на Фабрициуса.
Доро́гой Кривицкий рассказал, что этому Адамычу давно за семьдесят, живет один и даже не был никогда женат, «что он зубной техник», «богатый, как жид (прошу учесть, гражданин следователь, этот факт как минус потерпевшему В. Кривицкому — антисемитизм последнего), и такой же скупой».
— Еврей, — машинально поправил я. Мне еще со школы внушили на всю жизнь, что слово «жид» более стыдное, более неприличное, чем матерное.
— Глупости! — заявил Кривицкий. — Само по себе слово ничего не значит: важно, какой смысл мы в него вкладываем! Например, слово «совать», да? Производное — суй. А слово «хавать»? Какое у него производное? — и захохотал, довольный.
Не успел я поразиться этому неожиданному филологическому отступлению, как Кривицкий сменил тему:
— Адамыч — последняя моя надежда, — признался он.
— В смысле?
— В прямом смысле — дом. Меня тесть давно бы вытурил, если б не знал об Адамыче. Вот так и живем, ждем, когда даст дуба мой старик, Адамыч, значит... — Кривицкий вздохнул, но сразу же снова развеселился: — А комичный дед, Адамыч мой! Сам увидишь!
— Погоди, ты уверен, что он тебе квартиру отпишет?
— А кому еще? Я самый близкий ему, Адамычу... Вот сюда!
Мы вошли в подъезд и по широкой, как во всех старых «сталинских» домах, облупившейся лестнице поднялись на третий этаж.
Кривицкий нажал кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока не щелкнул замок. Дверь слегка приоткрылась. Старческий голос прошамкал:
— Кто это?
— Свои!
— Свои все дома.
— Открывай, Адамыч! Ты же видишь нас! — кричал Кривицкий.
— Что тебе надо?
— Проведать пришел!
— Я здоров.
— Адамыч, кончай ломаться! Открывай!
— Скажи, зачем я тебе?
Так продолжалось довольно долго. Мне начало это надоедать. Несколько раз я порывался уйти, но Кривицкий хватал меня за куртку, подмигивал, давая понять, что все закончится хорошо. Наконец он выложил главный козырь:
— Мы не с пустыми руками!
— Так бы сразу и сказал, — и дверь, как ни странно, отворилась.
Старичок отступил в сторону, пропуская нас. Мы вошли в тесную грязную прихожую однокомнатной квартиры. Под вешалкой, на которой висели вылинялое драповое пальто и болоньевый плащ, стояли валенки и резиновые сапоги.
Сам старичок был невысокий, худенький, в какой-то бабьей душегрейке, перевязанной в поясе толстым шерстяным платком, в трико и в стоптанных шлепанцах на босу ногу — ничего в его облике не было запоминающегося, обычный старый пень (прошу прощения, гражданин следователь).
— Что вы мне принесли? — вместо приветствия спросил старичок, близоруко приглядываясь к бутылке, которую вытащил из внутреннего кармана куртки Кривицкий.
— «Империал».
— Хорошо! Не люблю водки. А закуска?
— Дед, ты много хочешь, мало получишь. Куда идти, на кухню?
— Иди на кухню. Не надо разуваться! — прикрикнул он на меня, увидев, что я нагнулся и расшнуровываю туфли.
Маленькая, стандартная — пять на шесть «квадратов» — кухня встретила нас острым неприятным запахом, который шел от невынесенного ведра с мусором. Тут царило такое же запустение, такой же беспорядок, как и в прихожей. Грязный линолеум в синие и белые клеточки, в углу — низенький, пузатый, пожелтевший от времени холодильник, на котором — кипа газет, таких же пожелтевших. В углу под батареей сушатся на подостланной газете старые штиблеты, в углу возле двери — стол без скатерти, на столе пусто. Стены с облупившейся краской тоже пустые, голые — нет ни обычных кухонных шкафчиков, ни полок, лишь над раковиной прикреплена обычная дешевая сушилка, в которой сиротливо торчат ребрами несколько тарелок и мисок, а под раковиной стоит то самое ведро, от которого идет неприятный запах, с верхом полное мусора.
Но самое странное, что сразу бросилось в глаза и поразило, ибо совершенно не соответствовало этому запустению, даже убожеству. — это новенькие, покрытые блестяшим лаком шахматы. Да, как раз посредине кухни стояла табуретка, на которой — доска с расставленными шахматными фигурами.