— Ну ты даешь!.. — Поморщившись, Кривицкий потер нос. — Форточку бы открыл, что ли... Тебя же выгонят отсюда за антисанитарию.
Адамыч осторожно отодвинул табуретку с шахматами к батарее.
— Черта с два, — сказал почему-то мне, а не Кривицкому. — Квартира приватизированная. Моя. Что хочу, то и делаю. Не открывай! — прикрикнул он, когда Кривицкий взялся открывать форточку. — Я боюсь сквозняков, у меня спина болит, ты же видишь — платком обвязан!
— Да я немного, узкую щелочку.
— Вынеси лучше ведро, если тебе неприятно.
Кривицкий сделал вид, что не расслышал; он украдкой подмигнул мне.
— Спина, говоришь, болит? — переспросил с притворной жалостью. — Так, может, скоро того, а, Адамыч? Может, хоронить скоро придется?
— Не дождешься!
Адамыч заглянул в холодильник, дверца которого открывалась со ржавым скрипом, достал оттуда пустой граненый стакан. Дунул в него, вытер внутри уголком платка и поставил на стол. Вздохнул:
— За закуску, извините, гости дорогие. Сами видите, как живу. И в магазин тяжело выбраться, да и купить не за что...
— Ну и жмот! Дай хоть луковицу с хлебом!
Я стоял возле двери (табуретка с шахматами была единственной на кухне) и чувствовал то же, что, наверное, и любой человек на моем месте. Куда я попал? Зачем я здесь? На что потратил деньги — около десяти баксов, а еще, как говорится, «не вечер»?..
Поломавшись слегка, Адамыч, кряхтя, полез под стол, пошуршал в одном из стоявших там картонных ящиков, выташил три небольшие луковицы. Очистил от шелухи.
— Хлеб сам возьми, в холодильнике, — велел Кривицкому. А мне объяснил: — Все равно туда нечего класть, я его и не включаю. Зачем понапрасну электричество тратить? Так и служит мне шкафчиком.
— Вот жмот, — Кривицкий открыл холодильник. — И правда, пусто! Хочешь посмотреть?
Я отказался. Кривицкий положил рядом с луковицами кусок черствого хлеба
— Ну ты совсем впал в детство, Адамыч! Разве так можно? Умрешь — кто тебя хоронить придет? Я не приду!
— Без тебя похоронят, не бойся
— Может, правда, нет денег у человека? — я вмешался в разговор, чтобы не стоять молча
— У него да нет? Такие жмоты, знаешь, какие богатые? Адамыч, скажи ему, сколько у тебя денег!
— Вот пустозвон...
— Ты же пол-Минска мог бы скупить — что, не правда?
— Вот шалопут, — покачал головой Адамыч.
Кривицкий налил ему первому, и Адамыч выпил жадно, не отрываясь от стакана — как истомившийся от жажды человек, который дорвался до чистой колодезной воды. Когда я выпил и захрустел луковицей, старик вдруг сказал:
— Нижний зуб надо лечить, молодой человек. Не запускайте.
— Как вы заметили? — удивился я, касаясь языком остатков пломбы, которая и вправду раскрошилась несколько дней назад.
— Он да не заметит! Всю жизнь зубы ставил — откуда же и деньги у него.
— Тогда бы вы себе поставили, — сказал я, увидев, как Адамыч жует мякиш. У него самого с зубами явно было не все в порядке.
— Он поставит? Золота жаль!
— Пустозвон. — ничуть не обиделся старик.
Почти сразу же повторили. Кривицкий повеселел:
— Ну что. дед, выпил? А теперь — дискотека!
Я подошел к табуретке с шахматами. Адамыча ни с того ни с сего затрясло.
— Может, играете? — с надеждой спросил он.
— Да... играл когда-то, — я, конечно, не похвастался, что был чемпионом района среди школьников.
— Не садись с ним, он помешан на шахматах!
И правда, Адамыч оживился, глаза засветились каким-то странным, фантастическим блеском. Он неожиданно бросился в комнату и вернулся с двумя табуретками в руках:
— Садись, — ко мне. — А ты, — Кривицкому, вкладывая ему что-то в руку, — сбегай, купи, ну, сам знаешь.
— Давно бы так! — Кривицкий, довольный, ушел.
Разыграли: Адамычу выпали белые. Он долго нацеливался старческими дрожащими пальцами, сложенными горстью, на центральную пешку, затем быстро убирал руку, даже прятал за спину. Наконец двинул пешку на Е4, и после моего хода, уже не думая, вторую пешку на F4 королевский гамбит — довольно хитрое, но устарелое начало... (Если вы не знаете, гражданин следователь, королевский гамбит — зто каскад красивых жертв у белых, трех пешек и коня, чтобы освободить «коридор» по линии F и после рокировки получить мощную атаку: впрочем, наверное, это не главное в моих объяснениях.)
Когда-то и я любил пользоваться этим началом, но сейчас все позабыл, тотчас попал в «ловушку», наделал ошибок — не помог и лишний конь, и лишние пешки. Я стал задумываться над ходом гораздо дольше Адамыча, которого поначалу не принял всерьез как шахматиста.