К тому же вернулся Кривицкий, начал шуметь, мешать, подносить нам «Империал», а потом стал за моей спиной и подсказывал одно и то же:
— Лошадью ходи, лошадью! — такая у него была шутка.
Словом, я проиграл. Сдался где-то на пятнадцатом ходу.
— Теорию надо учить, молодой человек, — не просто довольный, а счастливый Адамыч потирал сухие руки.
— На высадку! — орал Кривицкий. — Сейчас выпьем, потом я сяду!
Закатав рукав куртки, он напрягал бицепсы и все приставал к Адамычу:
— Выходи, старик, на арену!
С первого хода стало ясно, что он за игрок. Как у всех недалеких, туповатых людей, мышление у него было, если можно так сказать, шашечное, не способное к абстрактному комбинированию. Стоит фигура под боем — значит, надо брать.
— А если он меня прикончит матом, то я его через бедро с захватом или ход конем по голове! — кричал он, хватал с доски коня и в шутку замахивался на старика, который, впрочем, никак на это не реагировал.
Кривицкий пропустил «детский» мат в три хода, я сел на его место. На этот раз я здорово помучил старика, тем более что Кривицкий курил в форточку и не мешал нам — и все же Адамычу удалось-таки провести в ферзи одну-единственную лишнюю пешку.
Я, гражданин следователь, редко видел в своей жизни таких счастливых людей, каким был Адамыч в тот вечер, когда дважды выиграл у меня. Я знал самых разных шахматных «фанатов», еще в детстве любил по выходным бывать в парке, где играли в шахматы на деньги и где эта безопасная игра временами напоминала «бой без правил» — многие партии в прямом смысле заканчивались драками. Но Адамыч, человек, который, можно сказать, стоял одной ногой в могиле, радовался так, словно выиграл, по меньшей мере, миллион долларов. Он пританцовывал (я не шучу) на месте. Он смеялся, потирал руки и все повторял:
— Теория, молодой человек, теория!
4
Когда мы вышли во двор, было совсем темно. Кривицкого развезло — не столько, должно быть, от выпитого, сколько от свежего осеннего воздуха после зловонной кухни. К тому же он курил не переставая. Мы присели на скамейку у подъезда.
— Чего ты все время нес ерунду о каком-то золоте, о каких-то деньгах? — спросил я.
— Что значит «нес ерунду»? — обиженный моим недоверием, Кривицкий даже протрезвел. — Послушай, хлопец, ты знаешь, что такое зубной техник? Да еще частный? Ты знаешь, что такое поставить зубы без очереди? Знаешь, какие деньги за это когда-то выкладывали?
— Ну, догадываюсь.
— И не догадываешься! А знаешь ты, сколько золота идет на коронку или на зуб, допустим, с золотого кольца? Думаешь, все до грамма? Ошибаешься! На каждом зубе, на каждой коронке обязательно что-то экономится. А уж переплавить излишки в слиток и малый ребенок сможет.
И правда, подумал я. Мне припомнилась вдруг история, вычитанная давным-давно в какой-то книжке. Дело в том, что золото очень мягкий металл — вес, например, монеты уменьшается даже после того, как ее подержишь в руках. Этим и пользовался один сметливый банковский служащий. Каждую субботу, когда в банке пересчитывали золотые монеты, он приносил из дома новенький коврик, каким застилал стол, в конце работы аккуратно скручивал его в трубочку, дома сжигал на специальной сковородке и всякий раз получал слиточек чистого золота.
— И где он может прятать эти слитки? — неожиданно для себя ляпнул я.
Кривицкий снисходительно засмеялся:
— Ты, я смотрю, как Адамыч — много хочешь! Где прячет... Спроси что-нибудь полегче.
— Да есть ли они, слитки, вообще?
Кривицкий молчал, словно набивая себе цену. Поднялся со скамейки:
— Пошли потихоньку, мне ехать далеко, в Курасовщину...
— Я возьму тебе такси, — предложил я, догадавшись, к чему он клонит.
— Правда? Ты — настоящий друг! А пива еще купишь?
— Куплю.
Мы пошли к Московской, Кривицкий шатался, и я вел его под руку.
Киоск с разливным пивом был давно закрыт. Я купил бутылочного, кажется, импортного.
— Ты же знаешь, я сидел, — глотнув пива, громко икая, рассказывал Кривицкий, — за алименты. Почти полгода. Вышел оттуда — ну, думаю, гады, я вам устрою! Это о жене с тестем. Жены, правда, на ее счастье, дома не оказалось, а тестя избил до полусмерти. Отвел душу. Хорошо, что он был поддатый, сразу побои не догадался снять. Но все равно — через день пишет на меня заявление, я, конечно, ни сном ни духом, мало ли где ты, тесть, шляешься, да и поддавала ты хороший, может, упал где-нибудь пьяный и все проблемы. Словом, выкручиваюсь, как могу. Однако вызывают к следователю, тот сначала для профилактики врезал по почкам пару раз... Я отпираюсь. Тогда он молча пишет что-то на листке и подсовывает мне под нос. Вверху стоит цифра три, а внизу — сумма, какую я и в руках не держал! (Не в обиду будь Вам сказано, гражданин следователь) Значит, выбирай: или три года «строгача», или «на лапу». Листочек забрал и при мне сжег в пепельнице. Показывает на дверь — свободен!