Через некоторое время это становится невозможным — уже по религиозным соображениям.
Из постницшеанства мы как-то неожиданно быстро выныриваем, погружаясь, сначала, в теории заговоров, затем в ислам, и приходим в Церковь. Увлекающийся, как всегда, мой муж не знает полутонов и оттенков, и мы быстро проходим стадию захожан, поступаем на курсы. Мы заняты и счастливы, и, на какое-то время это сближает нас. Во-первых, нам теперь есть чем заняться, нам есть о чем поговорить, есть с чем бороться, мы обнаруживаем много интересного и нового в мире, который раньше казался сплетением отдельных непонятных пятен. Теперь, получив точку отсчета, я начинаю видеть логику событий, явлений, причинно-следственные связи, признаки и последствия. Это зрелище так изысканно-захватывающе, что я не думаю ни о чем другом. И потом, я, наконец, получаю рецепт решения своих вопросов. Он не совсем решает именно мои вопросы, но я стараюсь...
И все же, это мучает меня и подтачивает мою уверенность — я чувствую, что мои вопросы остаются не отвеченными. Более того, я знаю, что мне их некому задать. В лучшем случае, они останутся непоняты, и я получу стандартные ответы, которые хороши вообще, хороши, как правило, но... как говорил Ливанов Соломину: «Но я-то не все, поймите это, Ватсон!» Я — не все. И мне нужны мои ответы, а не ответы вообще.
Вскрывается неожиданный нюанс. Если раньше какие-то вопросы приходилось обходить, потому что они не были интересны, или этого требовала жалость, то теперь это становится вопросом безопасности: если мои чувства или желания отклоняются от эталонных, я выслушиваю нотации о том, как я должна чувствовать, и чего должна хотеть.
О том, что моя природа может иметь другие характеристики лучше не говорить, ибо — тем хуже для природы.
Мы все больше погружаемся в церковную жизнь. Я выдерживаю два месяца поста и падаю в обморок на корпоративе. Косвенное следствие — я повреждаю колено, и скрытая болезнь становится явной. Еще полгода я делаю вид, что все в порядке, но скрывать это становится невозможным. Муж ведет меня в больницу. Наш институт перекупают конкуренты, неожиданно для всех его закрывают посреди семестра.
Неожиданно, наши обидчики перекупают вместе со студентами и несколько преподов, я вхожу в их число. Тут бы гордиться таким маленьким признанием, но мне не до того. Я ложусь в больницу. Следующие месяцы проходят под знаком ножей, уколов и всего того антуража, который никому не хотелось бы помнить. Но там я узнаю цену счастья и встречаю место по-настоящему полное безмятежности и света — в окружении кричащих, больных и сопливых детей, в ожидании боли и страха, место — где есть лишь сиюминутные заботы и цели, перед которым отступает политика и расчеты подлых и богатых людей, место, где каждому нужно протянуть сегодня-до-завтра и у матерей есть цели более высокие, чем содержание семей, место, где даже законченные стервы теряют львиную долю своего эгоизма.
В первые недели меня помнят наши друзья, и даже давно и тайно влюбленный мальчик приходит проведать, взяв для маскировки друга (оба писали у меня курсовые), и это смешно и мило, и я не знаю, как их выпроводить повежливее. Но постепенно все это идет на спад. Следующие месяцы я сижу дома. Вернее, лежу, ходить я не могу.
Муж заботлив... кроме тех дней, когда зачем-то устраивает скандалы. Тональность скандалов меняется и становится более определенной. Теперь, т. к. я больше не выполняю ни рабочих, ни домашних функций, у нас нет поводов для ссор, связанных с хозяйством или какими-то моими действиями. Теперь он ссорится со мной, потому что ему не нравится интонация, с которой я произношу какую-нибудь фразу, потому что я не согласна с каким-нибудь мнением, и часто — потому что ему не нравится моя мама. Иногда потому что звонит его мама и говорит ему что-нибудь такое, что вызывает у него желание поссориться. Или у меня. Скандалы возникают внезапно, развиваются стремительно и всегда ставят меня на грань — или-или — или сейчас я соглашаюсь со всем, или развод. Я не готова к разводу, я все еще думаю, что люблю его, к тому же ни я, ни мама не работаем. Ссоры обычно длятся несколько суток, бывает, что все это время я ничего не ем, потому что мы не разговариваем, и я не хочу ничего просить. А говорить с мамой - выше моих сил.
Новая фишка — ссоры по телефону. Он звонит мне посреди дня и начинает повторять одну и ту же фразу, на которую я отвечаю то да, то нет, но он продолжает повторять ее, пока я не швыряю телефон на пол. Однажды он звонит и требует, чтоб я быстро решила: или я ухожу из дома, или он не вернется. Я чувствую, что меня рвут по живому: я не могу бросить маму без денег, одну, с собаками, я даже не встаю с кровати. Но... Церковь сказала: «оставит мать, отца и прилепится к жене...» и я перезваниваю и соглашаюсь. Он великодушно соглашается помириться и остаться. Но слово прозвучало: где-то в самом разгаре этой борьбы я на несколько минут представила, что его нет в доме и... мне было хорошо.