Валентина Ивановна хмыкнула мне вслед. В приемной главного врача толпилось куча народа. Как всегда по утрам, к нему пытались прорваться сразу полбольницы. Я встала в конец очереди с довольной ухмылкой. Пока я в приемной постою, Валентина Ивановна уже половину пациентов примет. Пусть сама позаполняет бумажки хоть раз.
Врачи стояли даже более недовольные, чем обычно. Они переговаривались, поглядывали на часы и явно нервничали. С начала приема никого в кабинет не пускали.
- Столько еще ждать?! - возмущался заведующий реанимации.
Секретарь беспомощно развела руками и впервые увидела меня.
- Левицкая Яна в кабинет главного врача немедленно! – пискнула она на всю приемную.
Взгляды устремились на меня. Улыбка медленно сползла с моего лица. Ноги словно окаменели, и я потеряла способность двигаться. Я почувствовала, как побледнела. Я поняла, что дело не в опозданиях.
- Мне надо выйти…
Я побрела к двери, но возле нее толпилось столько врачей, ожидающий очереди, что я не успела быстро выйти.
- Куда? – пискнула секретарша. – Иди быстрее в кабинет.
Она подбежала ко мне, ухватилась за мой халат и потащила в сторону двери. Я упиралась изо всех сил. Кричала.
- Нет! Только не туда! Я не пойду!
На шум из кабинета вышел главный врач в сопровождении двух мужчин в синей форме. Я почувствовала, как под каблуками туфель от «CUPIDITAS» поплыла земля, и потеряла сознание.
***
Меня выдала коматозница. У нее не было родни, зато была сиделка, которая приходила два раза в день. В день смерти коматозницы сиделка приехала раньше обычного. Она застала старуху, бьющуюся в судорогах предсмертной агонии. Сиделка так впечатлилась, что в подробностях и с преувеличением передала все врачам, а те возьми, да и придумай, что в таком случае лучше сделать вскрытие.
Патологоанатом выявил целый ряд причин, по которым бабка могла умереть. Ей было почти девяноста лет. Врач даже не понял, зачем к нему направили ее тело, но, для полноты картины, направил кровь на анализ.
Результаты пришли, и вот тут патологоанатом заинтересовался. Они обнаружили низкую концентрацию морфина, зато в избытке анальгина. Я была последней, кто ставил укол.
Мое дело быстро передали куда следует, но стражи закона запретили препятствовать моей работе. Им было плевать на пациентов, которых я лишаю морфина, как, впрочем, и мне. Я хотела денег, а они узнать, кому я сбываю товар. Никитина паранойя и методы перестраховки купили нам пару лишних месяцев, и вот завтра состоится суд.
Я знаю, какое решение будет принято, и не намерена его ждать. Я не могу продать припасенный морфин и на вырученные деньги уехать: я невыездная и уверена, что за мной следят. Но у морфина есть и другое применение. Меня нельзя припереть к стенке. Я всегда на шаг впереди.
Я припасла достаточно морфина, чтобы уйти быстро, безболезненно, и может, даже приятно. Мне всегда было интересно, чего я лишала пациентов. Надеюсь, морфин доставит меня во сне прямо к облакам.
Я ни о чем не жалею. Если бы я могла повернуть время вспять, я начала бы торговать раньше и ни одной ампулы не потратила бы зря – забрала бы себе все до единой, чтобы урвать у жизни все возможное время удовольствия.
Мне никого не жаль, кроме меня самой.
Прощайте.
Конец