Но ему не удалось отвертеться.
– Ну, что ж. Мои рифмы стоят двух бокалов вина, – сказал студент. – А если и вовсе не сумею, то пусть мне нальют три штрафные чарки. – И он сложил так:
Лоян предо мною —и девять излучин реки.Здесь веют ветра,здесь сети и рыбаки.Он многолюден,как город любой на юге,откуда плывут к немурасписные ладьи, носы зарываяво вспененной влажной вьюге.Студент осушил бокал вина и смущенно произнес:
– Похоже, ваш младший собутыльник осквернил слух гостей.
– Когда сочетается талант к винопийству с поэтическим даром, прекрасно получается.
– Ну а теперь вы, старший брат Ван. Ваш черед, – сказал Цю Чунь.
И Ван Шичунь прочел так:
Закатные бликина воду легли.Ворота закрыты,и замерли вдруг корабли.Полуночный колоколвдали прозвонил,и лунный светэто море садовпеленою светлой укрыл.Он тоже осушил бокал вина.
– Как хорошо вы сказали! – сказал Юэшэн. – Давно не внимал вам, а ныне ваш талант возмужал и много ярче прежнего. Какое величие! Вы превзошли самого себя!
Черед дошел до Цю Чуня. Тот поднялся и прочел так:
Ворота, ворота Лояна —нет им числа.Река струит воды,быстра и светла.Не хватит и жизни,осмотреть все окрест.Красавицы бродят по дамбе —украшение здешних мест.Цю Чунь тоже осушил до дна бокал.
– Я просто посмешище на этом собрании, – сказал он. – Мои стихи никуда не годятся.
– Не нахожу, – ответил ему студент. – Картина, вами нарисованная, пронизана чувством, а в ритме слышны мерные удары каменного гонга. Теперь черед Фэн Хаохао.
Та стала отнекиваться:
– Нет. Пусть лучше начнет Паньпань.
– Этот разговор напоминает длинное предисловие. Зачем тянуть время? – заметил кто-то.
– Хотите посмеяться надо мной? Ну ладно. – Паньпань встала и прочла:
Сады и дворцы Лояна —дорога меж них одна.Стража с колотушкамибродит по ней до утра.Красавиц любят в лодках,их любят и в садах.А тот, кто самый ловкий,ночует в теремах.– Похоже, не только слух гостей осквернила, но и досадила их взору, – сказала она.
– У тебя, – сказал ей студент, – настоящий талант. Все поздравили ее, также найдя ее необыкновенно даровитой. Велели сказать слово Фэн Хаохао.
– Повинуюсь, – ответила та и прочла:
Из перьев зимородказаколка – в цвет наряда.Брожу однапо улицам Лояна.В тени деревлюбуюсь красками цветов.Закатной порой на рекевстречаю удальцов.Студент был восхищен и горячо ей аплодировал. Девицы – прехорошенькие чаровницы в шелках – вполне соответствовали своей славе и на многих пирах были подлинным украшением собрания. Услышав похвалу из уст студента, каждая из прелестниц одарила его долгим взглядом: так катит воды стылая река осенней порой. Студент был изрядно пьян. Он уставился на девушек, не в силах отвести взгляд: пылал страстью, точно костер. Подумал про себя: «Как славно было бы хотя бы с одной из них провести ночь». Между тем празднество затянулось, все были сыты и порядочно пьяны. День сходил на нет, и начало темнеть. На небе высыпали звезды. Цю Чунь на правах хозяина радостно возгласил:
– Прошу господина Юэшэна посетить вместе с нами гнездышко девиц, как говорится в таких случаях, «вкусить аромат», предавшись любовной радости.
– Я так налит вином, – ответил тот, – и еще не воздал вам за угощение сторицей, потому пристойно ли принимать второй подарок?
– А разве не с вами мы заключили союз побратимства? – заметил Ван Шичунь. – Если не последуете нашему слову – мы не друзья навек.
– Господин Фын! – вмешался Цю Чунь. – Здесь вы все равно что в доме нашего драгоценного старшего брата, потому не препятствуйте его добродеянию. Где мы сейчас? Все равно что в заброшенном захолустье. И давайте позволим себе немного радости. Так что не отнекивайтесь и не отталкивайте руку, вам протягиваемую.
Студент под напором друзей вынужден был дать согласие. Промолвил:
– Много благодарен за оказанное благодеяние, сторицей отплачу за расположение ко мне.
И с этими словами он велел слуге Фынлу отправляться к госпоже Лань и сказать, что он задержится.
А Ван Шичунь, студент и другие, весело пошучивая друг над другом, отправились туда, куда собрались. И в скором времени они уже были в переулке Цзиньсюфан, а именно в заведении «Сад наслаждений». Фэн Хаохао и ее подруга Паньпань уже приветствовали их. Ван Шичунь, Сюэ Нань и Хань Тянью, упившись вином, решили:
– Нам нет нужды здесь оставаться. Жара непомерная, и мы вас покинем. Завтра увидимся. Цю Чунь и вы, господин Фын, оставайтесь. – И с этими словами приятели удалились. Цю Чунь потащил Паньпань в заднюю комнату. Студент и Хаохао приютились в другой. Служанка принесла им чаю. Те выпили чаю, а потом сняли верхнее платье и возлегли на циновке из крапчатого бамбука тонкой выделки. Он привлек ее к себе и обнял. Хаохао возжелала его любви и быстро стянула с себя нижнее платье. Она была нежна, и ее кожа сияла, точно застывший жир. В бликах луны тело светлело, словно кусок драгоценного нефрита. Она высоко воздела «золотые лотосы» и открыла ему вход в то место, которое за красоту и пышность подчас именуют нефритовым чертогом. Нежная прелесть певички очаровала студента и вдохновила. Он положил на язык снадобье весенних радостей[35] и гордо торчащее орудие любви направил точно по назначению. Почувствовав в себе его жезл, она сделала легкое движение и заглубила его до предела. Ощущение полноты лона доставило ей невыразимое удовольствие. Янское орудие само двигалось в ней и, казалось, жило своей независимой жизнью. Оно то выстреливало в нее, то сжималось до самого малого. Заполучив эту драгоценность, Хаохао подумала: «Я ведь знаю всех самых знаменитых повес и гуляк округи, но из них, даже самые шустрые, после десятого раза скисали. А этот не знает отдыха». Хотя студент недвижно лежал на певичке, его плоть беспрестанно двигалась в ней. Скоро ее нутро запылало, точно внутри у нее находилась жаровня. Его плоть двигалась и жила в ней сама по себе, и чем больше он так делал, тем длиннее становилось удилище. Вдохновленная и радостная, певичка спросила его: