Алиса, как и в прошлый раз, выставила зеркало перед собой, так, чтобы с одной стороны отразилась она, а с другой её несчастная дочь.
Зеркало сделало оборот, и на секунду комнату наполнил ослепительный свет.
Вот оно! Свершилось!
Алиса про себя ликовала, глядя на отражение в маленьком зеркале.
Она и вправду вновь это сделала! Она вновь молода и прекрасна!
А перед ней, тем временем, приходила в себя её дочь, заточённая в теле Хелены.
— Прости меня, дочка… Ничего личного, — молвила она холодным голосом, в котором, всё-же проскальзывали нотки издёвки.
Алиса, уже привычным движением, выдвинула из рукояти зеркальца короткий клинок, и одним точным взмахом, полоснула им по горлу своего старого тела.
Всё. Свершилось… Наконец.
Алиса облегчёно вздохнула, вставая с места, и, даже, не обращая внимания на то, как её «дочь» корчится от боли, хватаясь за рассечённое горло, и захлёбываясь потоками крови.
Всё её внимание было сосредоточено на отражении в зеркале, коим она, не скрывая, наслаждалась.
Она с придыханием и тщеславным наслаждением проводила ладонями по изгибам молодого тела, глядя на то, какими прелестями теперь обладает.
Она вновь чувствовала себя легко и прекрасно. Вновь чувствовала себя победителем…
Пока не обратила внимание на пятна на руках и лице…
Красные пятна, похожие на аллергию всё распространялись по её телу, вызывая зуд и… жжение. Болезненное жжение, как от винной кислоты, попавший на открытую рану.
А затем… В отражении зеркала, прямо за ней, из теней, сплетающихся вместе в неестественном танце, возник образ, который она уже успела забыть…
— Ты? — заикаясь спросила она, не отводя взгляд от отражения того самого незнакомца, которого встретила в переулке годы назад, — Не постарел ни на день…
— Я же вас предупреждал, сударыня, — молвил он, натягивая на лице надменную ухмылку, — Что убивать надо после переноса.
— Но я… Она же не умерла!
— Ой ли? Как вы могли забыть главное и единственное правило, которое я вам обозначил? — спросил он, подходя ближе. Алиса не двигалась.
— Пусть вы и меняетесь местами, но всё, что принадлежит жертве становится вашим. Одежда, внешность… Болезни и, даже, беременность, — произнёс он, многозначительно посмотрев на уже истёкшую кровью «дочь» Алисы.
— Значит… И яд тоже?
— Именно, — протянул он, — Как я и говорил… когда вы умрёте, я явлюсь за вашей душой.
— Но я не умерла! — сорвалась в крик Алиса. Боль, как будто, отступила, уступая место страху и отчаянию.
Она, ведомая инстинктом самосохранения, тут-же схватилась за зеркальце, и, развернувшись к незнакомцу лицом, выставила его перед ним.
— Я не умру! — процедила она сквозь зубы, и зеркало сделало оборот.
Но, вместо привычного яркого света, который всегда вырывался из отражающих стёкол, из них вырвалась тьма.
Она, была похожа на липкие вязкие чернила, льющиеся фонтаном, и заполняющие всё вокруг себя.
Чернила, соприкасаясь с воздухом, превращались в чёрные облака, которые росли и росли, покуда, наконец, всё не оказалось заполнено это чернотой.
И только странный незнакомец был виден в этой тьме как днём.
— Вы так и не смогли понять…- протянул он, — Правду говорят, что зависть самое низменное чувство, преследующее самых глупых смертных… Оно не толкает на совершенствование, но лишь заставляет отнимать… — говорил он, качая головой, и подходя всё ближе и ближе к Алисе.
Вдруг, её тело исчезло. От тела её дочери не осталось ни следа, словно оно, всё это время, было странным и обманчивым наваждением.
И теперь она снова чувствовала себя той же старухой, коей всегда была.
— Как? — не понимала она.
— Твоя душа, это душа завистливой и немощной старухи. Жалкая, и бесполезная… Ты ни капли не изменилась, — ответил он, показав ей её отражение в её маленьком зеркальце…
И это была правда. В нём она узрела ту самую Алису, которой была до той злополучной ночи.
Старую, немощную, жалкую… Только теперь её поедали ожоги от яда, стремительно расползающиеся по коже.
— Но не волнуйтесь… Ваша душа сослужит мне службу, — безразлично проговорил он, но этих слов Алиса уже не слышала.
От неё осталась лишь душа, которая отринула свою оболочку.
Кожа обратилась в пыль, вместе с дряблыми мышцами и больными костями.
И она… чёрная, как та тьма, что окружала Алису, сжалась до маленькой, едва заметной точечки.
Точечки, которая была единственным огоньком, в этой непроглядной бездне. Огоньком гнойно-жёлтого цвета.
Незнакомец, не говоря ей ни единого слова, а лишь напевая странную, одному ему знакомую песенку, взял эту искорку на кончик своего белого как бумага пальца.
Этот огонёк, единственное, что осталось от души Алисы, тут-же был помещён им в зеркало, утопая в собственном отражении, и становясь с ним единым целым…