Где же она? Где? Он успел войти в обеденный зал, успел занять свое место за огромным столом, успел смять красивую карточку с его именем, успел уронить вилку и прослушать, кажется, все новости этого чертова мира. А ее все не было. Взгляд серых глаз скользил от одного знакомого лица к другому, отчаянно надеясь увидеть темные волосы и глаза цвета Надежды. Так когда-то он назвал их.
Да, нелепо, смешно и неправильно. Но Люциус Малфой чертовски устал оттого, что приходилось сворачивать горы и опрокидывать небо. И все это без какой-то цели. Просто, чтобы жить в этом мире. Своеобразная плата за спокойствие семьи и незапятнанность репутации. Он старался не задумываться над тем, как жил. Старался не замечать, что под одной с ним крышей живет чужая женщина. За тринадцать лет брака его удивительно красивая жена стала совершенно чужим человеком. От некогда импульсивной и непредсказуемой девочки не осталось и следа. Порой Люциус ловил себя на мысли, что та Нарцисса, которая могла выкрикивать в его лицо оскорбления, была гораздо ближе и дороже ему, потому, что являлась ниточкой к прошлому.
Комната девушек шестого курса факультета Слизерин и белокурая девочка с серебристыми косичками в его объятиях. И его просьба: «…пожалуйста, не давай мне повода причинять тебе зло. Хорошо?». Как давно это было! Время стерло эту девочку с лица земли, как стерло и его самого. Нарцисса исполнила просьбу. Она не давала повода причинять ей боль. Порой Люциус сомневался, что она вообще может чувствовать эту самую боль. Все, что он видел, — лучезарная улыбка. Как же он ненавидел безупречность! Их жизни… именно два разных потока, а не единая река, текли в параллельных плоскостях. Люциус появлялся на работе, выезжал на охоту, проводил время на светских раутах, встречался с любовницами. Нарцисса с головой окунулась в благотворительность. Взяла под свое крыло какой-то приют и отделение Святого Мунго для пострадавших от непростительных заклятий. Она посещала выставки и организовывала благотворительные вечера.
Две такие разные жизни пересекались изредка в одной точке — поместье Малфоев — за обедом, ужином или светским приемом. И еще в их доме была третья жизнь, протекающая также сама по себе. Люциус некогда мечтал, что эта жизнь будет подчинена ему, но теперь признавал свое поражение. Признавал лишь наедине с собой — никто другой об этом знать не должен. Но себе врать глупо. Поэтому Люциус свыкся с мыслью, что жизнь его сына не принадлежит ему. Она также течет в параллельной плоскости, где есть место скаутскому лагерю, полетам на метле, блестящим успехам по зельям и отвратительным — по травологии. Радовало одно — жизнь его сына не пересекалась и с жизнью Нарциссы. Драко вырос… странным. Он предпочитал быть один. Не раз Люциус замечал его уезжающим в одиночестве верхом прочь от стен замка. И это в двенадцать лет! Сам Люциус в его годы ненавидел одиночество, потому что слишком близко был с ним знаком. А Драко к этому привык.
Почему так вышло? В чем ошибка отца? Детям нужно с самого детства определить круг дозволенного, как когда-то самому Люциусу. Тогда выйдет толк. Будет уважение, почтение, страх… Хотя… Люциус пытался держать Драко в строгости и повиновении. Вот только наказания не приводили к послушанию. Непостижимо, но он не видел в сыне страха, не видел раболепия, почтения. Люциус воспитывал сына по своему образу и подобию, теми же методами, какими воспитывали его, но не видел результатов. В чем-то Люциус даже заткнул за пояс Эдвина. Порой, наказывая Драко, он понимал, что к нему в детстве относились не столь сурово, но, как отец, страстно желал почувствовать отклик, ответ. Ему иногда хотелось встряхнуть сына за плечи, накричать на него — лишь бы увидеть хоть что-то в серых глазах. Однако он помнил, что сам больше всего боялся тихого голоса Эдвина, поэтому не позволял порыву возобладать над разумом — высказывал недовольство тихо и холодно. И… ничего. Хотя нет, одну привычку Драко приобрел. Он стал говорить еле слышно лет с шести. Первое время Люциус воспринимал это как проявление почтения и покорности и лишь спустя несколько лет осознал, что таким образом сын просто старается не выдать то, что на душе. Фраза из детства, которую первой слышит юный отпрыск, достигая осознанного возраста: «ты — Малфой, ты должен уметь сдерживать свои эмоции», наглядно воплощалась в жизнь. Драко не радовался при Люциусе, не шумел, не плакал. Хотя Люциус вообще не видел сына плачущим, ну разве что в далеком детстве. Ребенок отдалялся от отца, загораживаясь тихой речью и исполнительностью. Да, он не перечил. Но это не радовало. Это, наоборот, пугало. Люциус никогда не признался бы вслух, но он терялся, не зная, что делать с мальчиком. Теплых отношений он не мог представить. Для него сын и отец всегда стояли на недостижимых друг для друга ступенях. Лишь подчинение и уважение — так воспитывали Люциуса, ну почему же с его сыном это не получалось? Заклятие? Люциус так надеялся, что с течением времени оно исчезнет, растворится, и Драко станет обычным мальчишкой, который будет бояться наказаний и беспрекословно слушаться отца. Смешно, но Люциус Малфой так и не понял, что дело здесь не только в заклятии.
В его семье все было наперекосяк. Конечно же, никто этого не видел: что-то в Малфоев вдалбливается с детства. В частности — блестящие манеры. Его жена и сын являлись предметом зависти многих знакомых. Знали бы они, скольких усилий требовала эта безупречность.
Люциус чуть улыбнулся даме напротив. Как летит время. А ведь он помнил жену Гойла совсем девчонкой. А вот у нее уже сын — ровесник Драко. Да и сама она давно перестала походить на миленькую девчушку.
Люциус посмотрел на дорогие часы. Что было в его жизни? Была ли у него жизнь? Невероятно, но он не видел Фриду двенадцать лет. Двенадцать долгих лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Без нее. А ведь когда-то он думал, что не сможет прожить и часа. Время показало, что сможет. Сможет и час, и неделю, и год, и жизнь. Монотонную, однообразную и никчемную, но все-таки жизнь. Он сам себе ее выбрал в день, когда вошел в библиотеку собственного поместья и услышал имя будущей невесты. А ведь стоило один раз сказать: «Нет». Одно короткое слово могло изменить всю его жизнь.
Люциус обернулся на вновь входящих гостей. Сердце вздрогнуло и понеслось вскачь. Алан Форсби. Человек, которого Люциус ненавидел так сильно, что от этого становилось трудно дышать. Алан Форсби. Милый мужчина средних лет. С открытой улыбкой и вечно хорошим настроением. Ему все симпатизировали, Люциус был бы и сам рад отнестись к нему иначе, но ничего не мог с собой поделать. Этот мужчина мог прикоснуться к ней. Все эти чертовы двенадцать лет. В то время как сам Люциус вынужден был жить лишь воспоминаниями. Судьба обладает скверным чувством юмора. Люциус встречался с мистером Форсби почти каждый месяц по делам, или на охоте, или… да Мерлин знает, где они только не пересекались. И за все эти годы Люциус ни разу не видел его жену. Он прекрасно понимал, что Фрида избегает встреч. Причем весьма успешно. В молодости он отчаянно боялся совместных мероприятий, потому что не был уверен, что сможет сдержать себя. Но шло время, его душа, наверное, зачерствела, или же ее просто не стало — он уже не так остро реагировал на появления Алана. Да, ненавидел, да, перехватывало дыхание, но ведь общался, и ничего.
— Люциус! — Алан широко улыбнулся, протягивая руку. Люциус выдавил улыбку, пожал крепкую руку.
— А где Фрида? — вопрос Алин заставил замереть.
Вот сейчас выяснится, что ее здесь нет, и можно будет наконец-то расслабиться. И понять, что еще один год прожит зря, и…
— Блез ее куда-то утащила. Они не виделись с девочкой больше года.
Сердце стукнуло в горле, и захотелось немедленно рвануть прочь из этого шумного зала. Распахивать одну дверь за другой, пока за одной из них не окажется она. И тогда…
— Это нечестно — так надолго увозить ее от нас.
— Алин, милая, ты же знаешь, как упряма сестра Фреда. Она ведь работает. Я уже устал разговаривать на эту тему. Она «облегчает страдания несчастным», как сама говорит. Ты же ее знаешь. Я сам вижусь с ней гораздо реже, чем хотелось бы.