Неловкость. Неправильность. И…
— Стой! — Гермиона дернула его за руку. Он пока и так не очень-то собирался уходить, вопреки заверениям, а тут и вовсе застыл на месте.
— Ну и что, что Снейп нас увидел. Плевать. Плевать, что он думает. И вообще… завтра Рождественский бал… и…
— И ты идешь с Лонгботтомом. Поверить не могу.
Он изобразил шутливое возмущение.
— Не огорчайся. Я подмигну тебе пару раз, если окажусь в танце поблизости, — Гермиона лукаво улыбнулась.
— Ваша щедрость не знает границ… Хотя, нет. Знает. Ты вот, например, не пригласила меня на чай, а ведь я, как истинный рыцарь, сопровождал тебя по темным коридорам…
— Охраняя от призраков…
— Да, охраняя от призраков. А мне еще обратно идти…
— О Мерлин, как я неблагодарна! — она со смехом поднесла их сцепленные руки к лицу и прижала к своей щеке. — Приглашаю вас на чай, мой защитник.
— Коварная! Знаешь же, что Снейп меня ждет.
— Так ты ведь сам на чай набивался!
— Я время тянул, чтобы не уходить, — он улыбнулся.
Легкий поцелуй, смех в темном коридоре.
— Эй, Снейп отвел тебе время как раз проводить, а не прощаться полчаса.
— Точно. Пока.
— Пока.
— Спокойной ночи.
— И тебе.
Они делали шаг за шагом прочь друг от друга, но руки никак не желали расставаться. Переплетенные пальцы не желали высвобождаться из плена. Они разошлись на расстояние вытянутых рук, потом он сделал шаг вперед, она — назад.
— Понял.
Он стряхнул ее руку и быстро пошел прочь. Гермиона несколько секунд смотрела вслед.
— Эй! — окликать по имени рядом со своей гостиной не решилась.
Он обернулся.
— Напиши, как все закончится.
— Ладно. Если обойдется малой кровью.
— Дурной!
Он махнул рукой и пошел прочь. А Гермиона смотрела ему вслед — на силуэт, растворяющийся в темноте, и понимала, что ее любовь окрашена в этот цвет — цвет ночи. И в ее истории не будет слова «люблю», не будет признаний и цветов, не будет серенад под луной, и белого платья тоже не будет. То есть не будет ничего того, о чем она мечтала в детстве. Потому что этот человек совсем не похож на сказочного принца. Да она и не полюбила бы сказочного принца. Внезапно это стало очевидно, как и то, что ее не-принц — такая же реальность, как вот эта ночь и треск факела на стене, и мерное посапывание скрытых в тени портретов.
Его силуэт скрылся окончательно. Он не обернулся, и Гермиона знала, что не обернется. Она неплохо изучила его за последние месяцы. Лучше чем за все шесть лет совместной учебы.
Девушка направилась в гостиную. Полная Дама возмущенно сопела и высказывалась на тему того, что в былые времена студентки не позволяли себе подобного. Но впервые Гермионе было все равно. Если уж она почти успокоилась на счет Снейпа, то пыльный портрет ей не указ. Однако вежливо извинилась и прошмыгнула в проем.
В пустой гостиной девушка присела у чуть тлеющего камина. В ее любви не было оттенков беззаботности и радости. Зато в ней были обжигающие и ослепляющие цвета счастья. Потому что это — он. Не было уверенности в завтрашнем дне. Зато была уверенность в себе, которую тоже подарил… он.
Внезапно девушка поняла, что повзрослела. Она не видела этого в зеркале, не замечала в общении с друзьями. Зато увидела за несколько минут обжигающего счастья с ним. Рождественский бал. Последний вечер, когда он — здесь. Без чертова обручального кольца, без Метки и без обязательств. И пусть он упирается и отшучивается, пусть идет на бал с Забини. В эту минуту Гермиона Грейнджер чувствовала себя сильней слизеринки. Потому что сегодня она видела настоящего Драко Малфоя. И неважно, что он никогда не признается в том, что чувствует. В их случае «никогда» слишком мало значило. Был один день. День перед Рождеством. Говорят, что чудеса случаются на Рождество. Кто придумал эти рамки? Тот, кто не любил. Но ведь Гермиона — волшебница. Она перенесет праздник на день раньше.
Девушка увидела на полу перед камином сломанное перо. Кто-то из студентов не добросил. Подняла, повертела в руке и бросила на угли. Угли затрещали, и перо занялось огнем.
— Мне неважно, что будет потом, — уверенно произнесла Гермиона камину. — Может, это неправильно. Кто знает? Но я имею право оставить что-то себе. Правда, ведь?
Перо в последний раз полыхнуло и тоже превратилось в угли.
Девушка протянула руку вперед, чувствуя жар. Улыбнулась. Как же это много — знать, что где-то есть твой человек. Это знание — целый Мир.
Ее Мир.
Глава 42. Новый мир
Мы стремимся все больше успеть.
Мы меняем дела на дела.
Погружаясь в забот круговерть,
Мы теряем остатки тепла.
Мы в залог оставляем мечты
И подводим надеждам баланс.
И уродство немой пустоты
Укрывает иллюзий атлас.
Создаем мир ненужных вещей
Из осколков несбывшихся снов
И не ищем пропавших ключей
От хранящих мечты сундуков.
А когда-то два белых крыла
Отрывали легко от земли,
И Любовь по соседству жила,
И печали терялись вдали.
Ныне мнимый уют вместо грез,
Вместо крыльев — два старых рубца.
И мы больше не верим всерьез…
И ушедших не ждем у крыльца.
Ее мир.
Некогда яркий и насыщенный, вмещающий в себя так много: детский смех, нелепые обиды, любовные метания и жертвы ради дружбы — сузился до крошечного островка. С годами он поблек, как старый снимок, оставив краски в закоулках памяти и в счастливых снах. Из ее мира один за другим исчезали близкие люди. На сердце, словно на теле, оставались рубцы, как призраки старых ран. Они болели в непогоду, не давали спать по ночам.
Со стороны казалось, что ее жизнь насыщена и наполнена смыслом. Благотворительный центр, бесконечные встречи и вечера. Новые знакомства, новые люди, восхищающиеся ее красотой, умом, целеустремленностью. Именно в этом порядке, ибо дамы ее круга ценились в первую очередь за внешность. Идеальная семья, идеальная жизнь.
И если бы кто-то спросил Нарциссу Малфой, счастлива ли она, получил бы однозначный ответ: «Да, счастлива!». Потому, что так положено по протоколу. И никто бы не заметил, что ее бескрылая душа день за днем, год за годом, пытается сохранить ее мир.
Крошечный сын… Окрылявшая некогда надежда на то, что все изменится, с годами сошла на нет, отразив слабость Нарциссы. Да, она оказалось слаба — не смогла противостоять заклятию. Его действие уменьшилось со временем, а потом и вовсе прекратилось. Но этого времени хватило для того, чтобы маленький мальчик привык. Привык быть один, привык к безропотности домовых эльфов, к отсутствию душевного тепла. Год за годом белокурый мальчик все с большим недоумением воспринимал ее попытки раскрасить его черно-белый мир, наполнить светом и теплом.
На его пятилетие она устроила детский праздник, какого не было ни у кого из сверстников. Клоуны в разноцветных одеждах, шары, гирлянды…
— Ты рад? — с блеском в глазах спросила она сына.
— Да, спасибо, — мальчик вежливо улыбнулся и пожал плечами.
И это было лишь начало. Год за годом попытки построить мостик через реку отчуждения натыкались на непробиваемую стену. Самый близкий человек так и оставался единственным островком мира грез, пересекающимся с реальной жизнью. Этот островок возникал из тумана, словно мираж, становясь ярче от детской улыбки, и тогда начинало казаться, что все прежнее было кошмарным сном, что все хорошо. Но раз за разом эта улыбка оказывалась лишь иллюзией: либо предназначалась не ей, либо являлась плодом материнского воображения. Попытки стать частью жизни собственного сына не приводили ни к чему. Наверное, она просто не умела быть матерью. Умела любить до боли в сердце, умела сидеть ночами у детской кроватки и убирать со лба мокрые прядки, моля Мерлина, чтобы жар прекратился, умела уговорить мужа отложить обучение боевым искусствам хотя бы на год — лишь бы продлить иллюзию детства. Но, видимо, быть матерью — нечто иное. Понимать с полувзгляда, хранить детские секреты и быть первым советчиком, поводом для улыбок и радости… У Нарциссы Малфой не было возможности научиться быть матерью.