И она уступила. Уступила мальчишке, дав понять, что слова самого Люциуса для нее ровным счетом ничего не значат. И это на глазах у сына.
Покачав головой она, сжала ладонь мальчика и пошла в сторону лестницы, ничего не сказала Люциусу.
А хозяин имения едва не затопал ногами от этого бреда. Злость на ситуацию и на этих безмозглых людей, которых он пытался защитить, заставила коротко без замаха хлестнуть сына по лицу.
Драко, кажется, этого не ожидал, потому что покачнулся и на миг коснулся пальцами щеки.
— Мальчишка! — выдавил Люциус, вкладывая в это слово все, что накопилось за эти дни.
И едва не задохнулся от ненависти, полыхнувшей в сером взгляде мальчика, так похожего на него.
* * *
Возможно, кто-то скажет, что жестокость жестока сама по себе. Но любая жестокость имеет цель и редко этой цели добивается, а, даже если добивается, результат редко приносит удовлетворение.
Когда Люциус Малфой покинул фехтовальный зал, отдав распоряжение сыну немедленно отбыть в лагерь, он старался убедить себя в том, что поступает правильно. Эльфы приведут мальчика в порядок, и остаток лета он проведет вдали от дома, вдали от Нарциссы. Люциус считал, что это позволит ему выиграть время, понять, чего ожидать от Лорда. При этом ему совсем не нужен был враждебный альянс в виде жены и сына. Пусть побудут вдали друг от друга. Слишком неожиданным стало их сближение после одного единственного дня, проведенного вместе. Люциус всегда считал, что для этого нужны годы или же сильная любовь. И если в любви Нарциссы он не сомневался, то Драко преподнес сюрприз. Люциус искренне считал, что его сын умеет любить лишь одного человека — Драко Малфоя.
Мужчина старался уверить себя в правильности содеянного. Но даже этот отчаянный шаг — наказание — не возымел действия. Люциус видел боль, злость, страх. Но не уважение и не послушание.
А еще, идя по знакомым коридорам, он вдруг почувствовал себя чертовски одиноким. Мужчина остановился перед портретом отца. Эдвин Малфой взирал с портрета с той же отчужденностью и холодностью, которую Люциус так хорошо помнил. Люциус почувствовал злость. Ему захотелось направить на портрет волшебную палочку и спалить его к Мерлину. Но он знал, что никогда этого не сделает, и поэтому злился еще больше. В отличие от Драко он до сих пор испытывал к отцу нечто, вбитое с детства. Нет, не любовь. Но уважение. Годы так и не стерли его. Сначала, сразу после смерти Эдвина, это забылось, отошло на второй план. А вот сейчас, стоя в полумраке коридора перед портретом, Люциус обнаружил, что чувства никуда не делись. Вот они.
— Что я делаю не так? — спросил он у портрета.
Тонкие губы Эдвина тронула усмешка.
— Все, — спокойно ответил он.
Люциус выругался.
— Все должно было быть по-иному. Драко должен был стать другим.
— Драко стал таким, каким сделал его ты.
— Я воспитал его так же, как ты меня.
— Нет, Люциус. Да и к тому же в твоем сыне слишком много от Нарциссы. И даже не это главное.
— А что же?
— Неужели не понимаешь? — Эдвин откровенно развлекался.
Люциус вновь подумал о том, что он — живой волшебник, а на стене — лишь портрет его умершего отца. В силах Люциуса разорвать этот чертов холст, сжечь его, а портрет глумится, потому что знает, что Люциус никогда так не поступит. Они оба это знают. И остается лишь злость и бессилие. А еще Люциус вдруг понял, что Эдвин всегда видел его насквозь, а он Драко — никогда. Почему? Но спрашивать у портрета не стал. Непочтительно развернулся и быстро пошел прочь.
— Ты просто предал своего сына, — негромкий голос Эдвина заставил остановиться.
Люциус быстро вернулся.
— Ты ничего не знаешь!
— Ты считаешь, что если вы все пробегаете по этому коридору, как будто за вами гонятся, то мы ничего не замечаем? На самом деле это даже смешно. Ни один из вас не говорил со мной все эти годы. А тут вдруг за две недели ты — третий, кто вспомнил о предке.
Эдвин издевательски рассмеялся.
— Кто были первыми?
— Моя дочь и твоя жена.
— Что они говорили?
— У портретов свои тайны.
— Ты совсем не изменился, — констатировал Люциус. — Тиран и интриган.
Эдвин вновь улыбнулся.
— Меняться могут лишь живые. Но ты неправ. Второй эпитет скорее к тебе.
— В чем я предал сына? Я действовал лишь для его блага.
— В глубине души ты сам знаешь ответ на этот вопрос, поэтому я не буду повторяться.
— Знаешь, пока ты был жив, я всегда боялся тебе это сказать. Смешно. Ты мертв уже восемнадцать лет, и я действительно ни разу не задерживался в этом коридоре. Но сегодня скажу: я тебя ненавижу.
Сказать оказалось просто. Люциус ожидал почувствовать облегчение, но его не было. Ожидал резких слов, но их тоже не последовало. Эдвин снова улыбнулся. Люциус не помнил, чтобы его отец улыбался так часто.
— Если бы ты ненавидел на самом деле, ты бы не признался мне в этом. Только не ты.
Люциус развернулся и пошел прочь. Он не задерживался в этом коридоре ни разу за восемнадцать лет. Не стоило делать этого и сегодня. Или стоило?
«Ты предал сына!»
— Да ни черта ты не знаешь, Эдвин Малфой!
Или же знаешь слишком много… Люциус вдруг подумал, что Эдвин — единственный человек, который знал о нем все. Еще его понимала Фрида. Не знала до конца, но понимала. И была способна любить. У Фреда наверняка есть ее портрет. Нет. Это уже изощренный мазохизм.
Люциус спустился в гостиную, побродил среди знакомых предметов. Через два часа подадут обед. Обед — это традиция. Это важно. В жизни должны быть традиции и определенность.
Однако острое чувство одиночества и неприкаянности в знакомом с детства доме заставили подойти к камину. Не думая, что он делает, Люциус зачерпнул пригоршню дымолетного порошка и назвал адрес.
Там могла ждать опасность, но потребность попасть туда была гораздо сильнее осторожности.
Люциус сделал шаг в комнату и отряхнул пепел с манжет. Камин по-прежнему работал в любое время суток. И это во времена необъявленной войны! Хотя чего еще можно было ждать от нее?
Люциус редко бывал в этом доме. Всего-то раз пять-шесть за всю жизнь. Он оглядел гостиную. Бежевые оттенки, дерево и шерсть. Здесь было уютно. Мужчина направился к большому дивану и сел. Хозяйке должны доложить о его прибытии. Ей и доложили — ожидание не продлилось и пяти минут.
Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появилась Мариса Делоре.
Серый костюм свидетельствовал о том, что она куда-то уходит. Потому что для возвращения домой было слишком рано или поздно, это как посмотреть.
Серые глаза на миг расширились, и рука непроизвольно сжала дверной косяк:
— Люциус! Что стряслось?
Он сидел на мягком диване, глядя на нее снизу вверх, и не знал, что ответить. Если он расскажет о том, что сделал с Драко, то в серых глазах не появится ничего, кроме злости и презрения. И Люциус вдруг с удивлением понял, что сегодня этого не выдержит. Слишком много.
Поэтому в ответ на вопрос он просто пожал плечами.
— Нарцисса и Драко нашлись?
— Да.
— Где они были?
— Развлекались.
— Понятно, — протянула Мариса, пересекая комнату и садясь на противоположный конец большого дивана.
Ее тон свидетельствовал о том, что, на самом деле, ей ничего не понятно.
— Мой дом незащищен, — наконец произнесла она.
— Я заметил. Ты не должна быть такой легкомысленной.
— Мне не от кого прятаться.
Люциус усмехнулся.
— Я не задержусь у тебя. Я просто…
Что «просто», он так и не уточнил.
— Не волнуйся. Сюда редко кто наведывается без приглашения, а сегодня я никого не жду. К тому же могу пока перекрыть этот камин.
Мариса взмахом палочки закрыла доступ через камин, а заодно отправила куда-то эльфа. Проделав эти манипуляции, она наконец посмотрела на брата.
— Ты плохо выглядишь.
— Спасибо, — Люциус усмехнулся. — Не могу сказать этого о тебе.
— Ты ел? — Мариса проигнорировала его попытку пошутить.