Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало понятно, почему купец, низенький толстый сириец, не рискнул продавать свой товар внутри батистана. Немолодые мужчины и женщины, изнуренные работой, некоторые со следами кандалов – немудрено, что купец не захотел платить взнос и надеялся поскорее сбыть их за бесценок здесь, на площади. Де Пейрак пожал плечам и собирался уже уйти, но вновь остановился, услышав, как сириец спорит с одним из покупателей, турком в огромном тюрбане, заколотом рубиновой брошью. Де Пейрак заметил среди женщин одну, бывшую намного моложе остальных. Спор шел из-за нее.
– Тридцать дукатов?! Как можно! За такую красавицу-одалиску! Ее готовили для гарема Великого султана, да продлит Аллах его дни! – Несмотря на желание как можно быстрее продать невольников, купец все же не уступал придирчивому покупателю.
Ответом ему был громовой хохот турка.
– Почтенный Рияд, верно, солнце напекло тебе голову! Султан султанов, да наполнит Аллах его дни своей благостью, оскорбит свой взор, едва взглянув на нее!
Жоффрей де Пейрак бросил взгляд на «одалиску», стоящую с опущенной головой. Черные спутанные кудри падали на ее исхудалое смуглое лицо. Действительно, купец привирает. Вряд ли эта несчастная девчонка предназначалась для гарема султана.
– Сорок дукатов! Это последнее слово. Возьму для моих янычар, – проворчал турок.
Купец воздел руки к небу в знак жесточайшего огорчения, но было очевидно, что еще немного – и он согласится. При словах покупателя девушка вскинула голову, и в ее неожиданно серых глазах плеснулось запредельное отчаяние, смешанное с отвращением и ужасом.
– Сколько почтенный Рияд просит за рабыню?
Спорящие удивленно повернулись к де Пейраку.
– О, господина заинтересовала эта девушка! – льстиво кланялся купец. – Сущую безделицу: семьдесят пять дукатов. И это даром, клянусь бородой пророка! Мне самому она обошлась гораздо дороже.
– Я дам тебе пятьдесят! – насупился турок.
Де Пейрак достал два кожаных мешочка и кинул Рияду, который, несмотря на свою тучность, ловко поймал их.
– Здесь семьдесят пять.
Турок, что-то недовольно бормоча под нос, отступил и смешался с толпой.
– Что же ты не продал ее поставщику гарема Великого султана Шамиль-бею? – спросил де Пейрак у купца. – Говори, я не потребую вернуть деньги.
Воспрянувший духом сириец решил, что ему уже можно быть откровеннее:
– Ай, горе мне! Дочь греха стоила мне сотню дукатов, и это не считая того, что я на нее потратил... Я надеялся продать ее гораздо дороже. Она уже многому обучена, но Аллах наделил ее дурным нравом...
– Так ты продал мне строптивую рабыню?
Глазки купца беспокойно забегали.
– Тебе нечего опасаться, я сдержу слово, – продолжал забавляться де Пейрак.
Он спросил у девушки по-арабски:
– Откуда ты? Как тебя зовут?
Та не ответила, обреченно глядя перед собой.
– Ее привезли из Греции, господин. Ее имя Сальва, а нужно было бы назвать Атон – Ослица, – вмешался осмелевший сириец.
– Не нужно больше бояться, Сальва, – не удостоив купца ответом, сказал де Пейрак.
Он пристально смотрел на девушку, голос его звучал тихо и ласково, как будто перед ним было испуганное животное. Рабыня наконец-то взглянула на высокого, одетого во все черное мужчину с лицом, закрытым маской. Кажется, она хотела отшатнуться, но, встретившись с ним глазами, замерла на месте, словно загипнотизированная.
– Ты понимаешь по-арабски?
– Да... господин, – хрипло ответила она.
Жоффрей не ждал, что рабыня заговорит, но тем лучше: зная отвратительные привычки торговцев рабами, он уже начинал опасаться за ее рассудок.
– Не бойся, – терпеливо повторил он. – Пойдем со мной.
Он протянул невольнице руку, чтобы помочь спуститься с помоста. Девушка шагнула вперед и оперлась на руку своего нового хозяина.
***
Вернувшись к себе, де Пейрак поручил рабыню заботам Мустафы, уверенный, что та ни в чем не будет нуждаться. Она не вызывала у него никакого влечения, и следовало как-то решить ее дальнейшую судьбу, поэтому спустя несколько дней он велел Мустафе привести девушку.
– Господин желает вкусить ее сладость? Я распоряжусь подготовить ее...