– Ты слишком добр ко мне, господин!
– Ну-ну. – Он потрепал ее по щеке. – Ступай, Сальва...
***
… Воспоминания промелькнули по краю сознания и ушли. Жоффрей де Пейрак отрешенно смотрел на закутанную в черную шаль фигурку. Перед его глазами стояла другая женщина и другая ночь: домик над Гаронной и его юная супруга, в изумрудных глазах которой отражалась луна.
Зачем Сальве понадобилось танцевать для него? Нужно отослать ее. При первой же возможности он выполнит свое обещание...
В этот миг яркий блеск металла вывел де Пейрака из мрачного оцепенения. Шаль невесомым облаком осела к ногам рабыни, и в руках у девушки совершенно неожиданно оказалась турецкая сабля. Огонь светильников побежал по широкому лезвию, покрытому тонкой золотой гравировкой, вспыхнул в драгоценных камнях, усыпавших изогнутую рукоять, и у ночи появился новый цвет – цвет пламени.
На Сальве остались лишь полупрозрачные широкие шальвары из черного шелка, перехваченные на бедрах и щиколотках блестящими застежками, и богато вышитый лиф. Глухо, неспешно, словно нехотя, заговорили барабаны. Танцовщица закружилась, держа саблю на вытянутых руках, томительно-плавно изгибая тело.
Голоса барабанов становились громче, ритм ускорялся, и, повинуясь ему, рабыня то вращалась, уперев острие сабли в бок или неведомо как удерживая грозное оружие на бедре, то стремительно летела по кругу. Клинок чертил в полумраке сверкающие узоры. Будучи опытным фехтовальщиком, де Пейрак мог оценить, какая сила таилась в тонких руках. Но сейчас это менее всего занимало его. В каждом движении танцовщицы сквозила древняя, поистине языческая страсть. Никогда прежде ему не приходилось видеть такого танца. Де Пейрак завороженно смотрел на рабыню, и кровь воспламенялась в его жилах.
… Резкие движения бедер, как будто струящиеся руки, звон бесчисленных монеток на поясе, нарастающий рокот барабанов. Пухлые губы приоткрыты. По полунагому девичьему телу прокатываются волны. Свет ламп стекает с лезвия, рождает всполохи на бронзовой коже... И образы прошлого вдруг отступают, тают в этом вихре. Ярость и бешеное желание поднимаются со дна души, сплетаются, туманят рассудок...
Cмолк торжествующий грохот барабанов, и танцовщица замерла, прогнувшись назад. Сабля покачивалась на бурно вздымающейся груди.
...Позолоченное лезвие в смертоносном взмахе вонзается в грудь девушки, трепещущее тело падает на мраморный пол, добавляя к пламени и мраку ночи еще один цвет, густой темно-бордовый цвет уходящей жизни… Де Пейрак видит мужскую руку, сжимающую эфес, и содрогается, понимая, что это его рука...
...Наваждение сгинуло, а граф хрипло расхохотался и тут же смолк. Кровь стучала в висках. Неужели в приступе гнева он был готов зарубить это юное создание?
«Полно, Жоффрей де Пейрак, где твой блестящий ум ученого? – издевательски спросил он себя. – Где твоя философия, твоя Теория Любви, которую ты проповедовал в Отеле Веселой Науки, где твой стоицизм, наконец?»
Рабыня выпрямилась и стояла, держа саблю в опущенной руке.
– Господину... не понравился мой танец? – учащенно дыша, спросила она.
– Напротив, очень понравился. Тебя в самом деле обучали для гарема?
– Да, господин. Но это древний танец, он не предназначен для... гарема. Правда, сейчас почти не осталось танцовщиц, которые могли бы исполнять его...
– Вот как? – усмехнулся де Пейрак.
Он поднялся с подушек, неторопливо приблизился к невольнице и прошептал, притягивая ее к себе:
– Кто бы мог подумать, что я ненароком стал владельцем редкого сокровища...
Звякнула упавшая сабля, неслышно ступая, удалились слуги – он почти не заметил их ухода.
– Смотри мне в глаза, – велел он.
Сальва послушно подняла голову, и де Пейрак увидел в ее взгляде ответную страсть, призывную, затягивающую его в бездонную пропасть. Стоящая перед ним девушка неуловимо напоминала ему сейчас юную Анжелику – такую, какой та была на заре их любви, – и в опальном графе вновь всколыхнулся тяжелый гнев: на жену, на себя – за то, что оказался так уязвим, – на эту девчонку, пробудившую в нем неистовое желание. Гнев и вернувшаяся боль душили его, не находя выхода. Де Пейрак скрипнул зубами, его пальцы впились в плечи невольницы. Он заставил ее сделать несколько шагов назад и опрокинул на подушки, раскиданные по полу...
...«Обещаю найти способ вернуть тебя домой... Тебе ничто не угрожает», – услышал он собственный голос. В ту минуту лицо Сальвы озарила радость, сделав ее еще прекраснее... Теперь же на длинных ресницах блестели слезы, а распухшие от его злых поцелуев губы были закушены.
Де Пейраку показалось, что с едва слышным звоном лопнула до предела натянутая струна. Его гнев угас, растворился в внезапной нежности. Он провел ладонью по щекам девушки, стирая слезы. В памяти всплыли пренебрежительные слова пузатого торговца живым товаром, и он прошептал, ласково целуя опущенные веки:
– Сальва... Утешение... Купец Рияд был неправ. Это имя подходит тебе как нельзя лучше...
И вот с губ Сальвы сорвался ликующий крик, и в следующий миг ночь ослепительно вспыхнула в глазах Жоффрея де Пейрака и рассыпалась золотыми искрами...