Больнее всего мне от сожалений о том, что Ян стоит перед подобным выбором. Осознание этого подкашивает меня больше чем физическая боль. Я многое могла бы отдать сейчас за то, чтобы он не должен был такое выбирать. И чтобы он не оказался на месте Константина — потерянного мученика, если вдруг сделает выбор не в пользу меня. И он имел право спасти не меня, а себя. Полное право.
Лучше бы Смог уничтожил меня быстро. С самого начала.
И вдруг понимаю, что дело плохо. Пусть я и не значила для Яна так много, как Алена для его брата, но между нами была связь, он был ко мне привязан, с самого моего детства. Он любил меня, я знаю, какой бы не была эта любовь, какого бы вида не была. Но мои часы истекли, и он это прекрасно понимает.
Выбор слишком лёгкий. И если Ян на него не решится, Смог его сделает сам. В любом случае, я умру — от выбора Яна, от руки Смога в случае промедления сына или от своей раны.
Но единственное, что не должен выбрать Ян — отдать себя во служение. И дело не в том, что мы не можем потерять Яна. Что без него не получится спасти явь. Наш план и так обречён, ведь Троян был всё ещё где-то здесь, заперт. А я — почти бесполезный инструмент, который скорее всего, так и не сможет вернуть магию Живы, ведь мы не до сих пор не знаем, где лунный артефакт. Всё, что я могла бы — отдать свою душу за спасение яви только что. Но Ян этим не воспользовался. Обидно ли мне? Да. Страшно ли мне? Очень. Но не за себя. Ведь всё нормально. Раствориться в ткани вселенной… В чёрной материи… Слиться с частицами звёзд, быть одновременно всем и ничем — что может быть легче этого? Это точно легче того физического и эмоционального изнемождения, что я чувствовала сейчас. А вот Ян… Кроме яви, пострадает и сам Ян. Пострадает так, как никто другой. Он не должен жертвовать собой. Не обязан быть вечность в плену. Ян должен быть спасён. В конце концов, сейчас я могу отдать за него свою жизнь. Это всё, что у меня есть. Пусть я уже не спасу мир, но спасу хотя бы Яна. Он этого заслуживает. Потому что я люблю его. Я не хочу думать о себе. Лишь бы он не лишился своей личности. Ничего страшного. Меня уже все равно не спасти.
Ян медлит, и Смог помогает ему принять решение. Заносит свою ладонь надо мной и лёгкое давление подступает к моей грудной клетке. Но я не чувствую, чтобы Ян снова пытался убрать это ощущение, эту накатывающую медленно боль, перенося меня в невесомость, баюкая меня в невидимом, уютном аромате лесной хвои. Это хорошо, думаю я, понимая, к чему всё идёт.
Но неожиданно лицо Яна меняется. Оно перестаёт быть надменным. Оно становится более каменным.
— Ты отпустишь её прямо сейчас? — спрашивает он.
Нет, восклицаю я про себя. Мне не хватает сил облечь мысли в слова.
— Условия будут таковы, — продолжает мой дракон.
Что?… — думаю я. Он это уточняет, как будто… Нет. Как будто он договаривается. Как будто собирается заключить сделку, которой я больше всего не желала.
— Мне нужны гарантии, что ты позволишь мне вытащить её отсюда и обеспечить сохранность жизни.
Что?… — кричу внутри своего разума.
— Это не торг, сын, — изрекает Смог.
— Тогда сделка не имеет смысла! — говорит Ян громче. Эмоции начинают захватывать его. — Она должна остаться жива!
Я хочу сказать: Нет. Не делай этого, Ян! Пытаюсь, но не могу произнести — губы просто не слушаются.
Отказываюсь принимать, что он творит.
Служить вечность королю ада в обмен на меня? Он что, с ума сошёл? Сначала он не обменял меня на людей всего мира. А теперь это? Я не думала, что Ян был способен на глупые поступки, но он был. Он знает меня с моего рождения, да. Но в контексте его жизни — это ничто. Сейчас он совершал ошибку. Сломаться, отдаться отцу, чтобы он смог творить зло его руками, снова? Чтобы он опять подчинил волю Яна себе? Потерять свободу, к которой он так долго шёл. Моя жизнь ничтожна по сравнению с вечностью, жуткой вечностью, которая его ждала. Он не в своём уме, точно как его брат — Константин.
Смог кипит. Он такого, вероятно, не ожидал, хоть и желал, чтобы Ян вернулся к нему и стал снова его рабом, рабом его воли.
За моей спиной внезапно возникает голос, ещё один голос, кто-то говорит. Слышу плач, в зале появляется некто — это Александра. Она замерла у входа, плачет и твердит, что ей жаль. Жмётся к стене, вокруг неё расступаются туросики. Я не знаю, к кому обращена её мольба — к нам из-за того, что я упала во Тьму по её неосторожности или к отцу, потому что сейчас она против воли его предавала, заняв сторону своих братьев и сестры. Но она плачет, забившись в угол у двери, и на неё мало кто обращает внимание.