Я не знаю, что теперь с ним было, но, сомневаюсь, что уничтожение физической оболочки, плотного тела, могло убить существо нави, не говоря уже о древнем боге. Но синих искр, испаряющих ошмётки его силуэта — не наблюдалось.
Последнее, что я вижу, это как драконы и туросики начинают менять звериное обличие на человеческое, и как по очереди начинают склоняться на колени перед теми, кто поверг их повелителя. Перед теми, кто был его наследниками — наследниками ада. И прежде, чем ветер Александры успевает окончательно утихнуть, я, перепачканная собственной кровью, без сил падаю в обморок.
Когда я распахиваю глаза — жаркая багровая пустошь окружает моё тело. Рубиново-сапфировая галька впивается в поверхность спины и бёдер, а шею и лицо щекочут волосы — мягкие пряди рыжих локонов, рассыпанные на меня словно дождём. Тихий низкий голос Валентины выводит меня из темноты, в которую я провалилась — рядом кружат фразы и слова на таком уже привычном, но по-прежнему непонятном праславянском языке, складываясь в заклинание. Дракониха застыла надо мной, её изящные аккуратные руки мягко прикладываются к моим ключицам, попеременно перекочёвывая на моё раненное бедро; не сразу осознаю, что ворот платья широко распахнут, а подол — задран почти до пояса, полностью обнажая мои ноги.
Между бархатистой кожей её рук и кожей моего человеческого хрупкого тела, висящего на волоске от смерти — вода. С трудом поворачиваю голову на бок и цепляюсь взглядом за пустые стеклянные колбы, похожие на те, что Ян несколько дней назад припрятал в кармане своего камзола, когда мы находились в кабинете князя в замке — ёмкости с мёртвой и живой водой, в этот самый момент исцеляющих меня.
Пока губы Валентины шепчут, а рыжие волосы чуть отстраняются от моего лица, делаю рефлекторный глубокий вдох вязкого душного воздуха, кишащего запахом кипящей смолы, ощущаю, как мои лёгкие тяжело наполняются им, обжигающим подобно лаве, и пытаюсь сфокусировать взгляд на высоком мрачном замке, вершиной уходящем в огненные тучи, у подножия которого я лежала, и на силуэтах, которые выходили из него. Сперва они казались мне едва различимыми тенями, а затем я узнала в них Яна, Константина, Гая и Алексея, и вместе с ними — мужчину, которого я уже видела ранее, лицо которого мне показывал Ян, вытаскивая из собственной памяти, позволяя мне заглянуть в его мысли. Этот мужчина был Трояном. Значит, они освободили его.
Теперь кроме шёпота Валентины невольно вслушиваюсь в разговор братьев с богом конца света, которые обсуждают условия сделки, заключённые с его возлюбленной Живой. Мужчина, услышав её имя, вскидывает руки, покрытые чёрными лентами татуировок, к длинным растрёпанным и запутанным волосам и приглаживает их, как-то незаметно и в то же время стремительно преображаясь — прямо на моих глазах, подчиняясь магии пряди укорачиваются, седая борода исчезает, а сутулые плечи мужчины распрямляются — он меняет свою сущность, принимает очередную из своих трёх форм, на этот раз превращаясь из старца в мужчину средних лет. Он словно чувствует, что я на него смотрю, и переводит на меня взгляд. Нас разделяет расстояние в несколько десятков метров, но могу поклясться, что даже отсюда вижу, как в глубине радужек его глаз кишит самая чёрная мгла, оттенка исчерчивающих его тело татуировок. А затем различаю и его голос, доносящийся до меня приглушённым эхом, теряющемся на полпути, находя преграду в плотной стене густого воздуха. Он говорит что-то о Тьме, в которую я окунулась в озере.
— … она прошла сквозь неё… она искупалась в ней… ей следует быть осторожнее…
Он словно предупреждает их и меня, но я не понимаю, о чём именно.
Ян что-то произносит ему в ответ, задаёт некий вопрос, которого не уловить. И Троян, первое создание Тьмы, хранящий узорчатые следы её прикосновения к своему телу, отвечает:
— … я не способен ею управлять…