Значит, они всё же не расщепили его. Не смогли или не захотели… Верным ли было это решение — решать не мне. Пытаюсь смутно представить, но не могу вообразить, сколько времени, сколько веков, тысяч или сотен тысяч лет понадобится Чернобогу провести в заточении, чтобы осознать, что он натворил за все эти годы, чтобы раскаяться и измениться. Троян провёл в этой тюрьме тысячелетие, и это даже на малую долю не успело повлиять на него.
— Он ни для кого бы этого не сделал, — поворачиваясь ко мне говорит глухим голосом дракониха. Слишком серьёзным, не характерным для неё.
— Что? — переспрашиваю я, не понимая.
Её лицо было непроницаемой маской.
— Ян никогда ни за что не сдался бы ему в плен, понимаешь? Ни ради кого. Он не поступил бы так ради братьев или даже ради меня. Это худшее, что с ним могло бы произойти.
— Я не думала, что он решится сделать это, — призналась я.
— Ты была удивлена? — переспросила она, и, не дожидаясь моего ответа, добавила: — Я, определённо, да.
На кону стоял весь мир. И Ян не пожертвовал мной, чтобы его спасти. А затем на кону встала его свобода, и он собирался расплатиться ею за меня. Радужки Валентины загорелись пурпурным цветом, в них словно зажегся былой огнь и она ожила. Тронула мою щёку, принявшись вытирать лицо от пыли и сажи. Её прикосновения были бережными и заботливыми. Я узнавала и не узнавала её в то же время. Она вдруг начала вести себя со мной несколько по-иному, но я не могла понять, в чём именно дело. Может, просто я сама по какой-то причине перестала чувствовать страх и напряжение, находясь рядом с ней? Или она всё же стала ко мне на чуточку терпимее и добрее?
— Он привязан к тебе, какого бы рода не была эта привязанность, — понизив голос, проговорила она вдумчивым тоном.
Я вопросительно и долго на неё посмотрела.
— Иногда мы просто делаем это. Мы готовы пожертвовать своими интересами, своими благами, даже отдать свою жизнь за другого. Мы готовы сделать для него всё, что потребуется, ни на секунду не задумываясь о последствиях для себя, какой бы не была цена. Иногда некоторые значат для других так много. Не знаю, почему. Не знаю, почему именно они. Но если не так выглядит истинная, неподдельная любовь, то, как ещё? — Она сделала небольшую паузу. — Интересно было увидеть это хотя бы со стороны.
Валентина вздохнула, горько и легко одновременно, встрепенулась, ни то сожалея о том, что за неё никто не отдавал жизнь, ни то горюя, что нет за кого её отдать, ни то говоря о своём далёком прошлом, что скрывало в себе нечто, подходящее под описание произнесённых ею слов, и улыбнулась, едко, криво, хитро, как она умела.
Но подобных слов я всё равно от неё не ожидала.
Я думаю о том, что тоже готова была пожертвовать собой ради Яна. И у меня не было сомнений в том, что это единственно верный путь.
— Знаешь, он такой, какой есть из-за отца. Не в том дело, что он не позволяет себе любить. Он почти уверен, что не способен на привязанность. И мне удивительно увидеть, что он относится к кому-то серьёзно.
Сказав это, Валентина, меня внезапно обняла приложив чуть больше усилий, чем необходимо. И мне казалось, что есть слишком тонкая грань между каким-то своеобразным, новым принятием меня и желанием задушить. Неужели сегодня она не просто увидела, а вдруг поняла, как я дорога её брату, и неужто именно это, любовь и сочувствие к нему, побудило её, наконец, противостоять Смогу?
Мы обе обращаем внимание на то, что вдалеке Ян с Костей приобнимают друг друга. Ян хлопает младшего брата по плечам, негромко благодарит за оказанную сегодня помощь, а затем говорит ему:
— Готов остаться здесь?
Это впервые звучало не как приказ, а как обычный вопрос.
— Ты можешь сдержать отца. Тебе это под силу сейчас.
Константину подходило это место.
За его плечами стояли костомахи, застыв в ожидании повелений хозяина. Сам он как-то незаметно принял вид чёрного духа — на месте белых длинных волос был теперь лишь лысый череп с острыми надломанными рогами, обгоревшая кожа и пылающие рубиновым светом глаза гармонично сочетались с окружающей обстановкой в пекле. Мы все видели силу Константина, вспыхнувшую в зале, утопившей всех его обитателей в кромешной ночи. Силу, разметавшую врагов в стороны и поставившую на колени Чернобога. И если его кто-то мог сейчас усмирить, то это Константин. Он дольше всех из них находился в заключении в этой злополучной тюрьме. И он знал, в чём нуждались загубленные души. Точно знал. В том числе, в чём нуждалась чёрная душа Чернобога. Вероятно, Константин думал об этом столетиями.