Если бы в этом сне у меня и было тело, то щёки прямо сейчас залились бы пунцовой краской. Очевидно, почему мама бросила эту фразу, с первого взгляда столь невинную. Она вернулась домой в тот самый момент, когда Ян возвращал себе свои драконьи чары, которые я похитила у него дурацкой песней о Ящере, возвращал при помощи ритуального поцелуя, о чём мама не знала. Она просто застала нас целующимися. В тот день я гадала, что она успела увидеть, но со мной эту тему она не поднимала. Значит, подняла перед Яном…
Он остановился, и вернулся на шаг назад. И сощурился, внимательно вглядываясь в её лицо.
«Я прослежу за тем, чтобы её сердце осталось целым, — ровным уверенным тоном отчеканил он. А затем добавил, после недолгой паузы: — Но почему тебя не волнует обратное: что сердце разобьёт Ава — мне? Ты права, она выросла, и в отличие от вас, я это заметил. Она стала настоящей красавицей. Дракона что, не жалко?»
Серьёзность на лице мамы вмиг улетучилась, она усмехнулась и покачала головой, следующим движением легко подтолкнув дракона в бок, чтобы тот шёл на кухню — оттуда уже доносилась моя поступь. Ян тоже заулыбался, и как только я услышала его весёлый протяжный смех, меня начало выбрасывать из сна. Из слишком реалистичного видения. Из иллюзии в моей собственной голове, которая больше напоминала не настоящее сновидение, а очередной непрошенный визит в мой разум повелительницы смерти — Мораны. Словно это был её прощальный своеобразный подарок.
Эпилог. Последняя жизнь
Яркие лучи солнца настойчиво бьют мне в глаза, когда я пытаюсь их распахнуть. Такой ясной погоды не было уже несколько недель подряд — на прошлой успел выпасть первый снег, но он растаял. Пока мой взгляд не до конца сфокусировался, я ориентируюсь на звуки — уши режет от привычного не слишком приятного шарканья — кое-кто царапает моим альбомом с рисунками по наливному глянцевому полу. Приподнимаюсь на локтях и окликаю Кинельгана. Он поворачивает ко мне мордочку, выражение напрочь лишено чувства вины, и он с любопытством склоняет её на бок, делая вид, что не понимает, чего я от него хочу. Затем через пару секунд, в наглую, прямо под моим пристальным взглядом, опускает нос и продолжает толкать обложку, желая открыть, чтобы разбросать всё содержимое в разные стороны — это бессмысленное занятие у него одно из любимых с самого детства.
У меня нет выбора, я поднимаюсь с кровати, выбираясь из-под одеяла, и сразу же покрываюсь мурашками. В доме довольно зябко. Цмоку всегда тепло, и он до сих пор иногда забывает, что мне нужно его чуть больше, когда температура за окном понижается, особенно, когда на дворе начало ноября.
Я нахожу под кроватью тапочки, отделанные мехом, отбираю у Кинли альбом, запирая его в одном из ящиков комода, и захожу в ванную — снимаю с крючка маховый халат и заворачиваюсь в него. Затем направляюсь вниз по широкой навесной лестнице на первый этаж, в это время мимо меня мелькают на стенах картины — любимые предметы искусства Яна из его личной коллекции. Кинли следует за мной. Оказываюсь внизу и замедляю шаг, вслушиваясь в шипение сковородки и внимая разносящийся по дому запах, пытаясь определить, что именно готовит Ян. Когда понимаю — улыбка на моём лице на заставляет себя ждать.
Миную гостиную, залитую светом необычайно яркого сегодня солнца, пробивающегося через панорамные окна и ели, высаженные на участке. Бросаю взгляд на экран домашнего кинотеатра — и не могу разобрать из-за бликов, какой фильм стоит на паузе и что дракон смотрел всю ночь, пока я спала.
Когда прихожу на кухню, на повторе прокручивается ролик в ТикТок, он о нападении на наш мир драконов и волков, отрезок из новостей — прошло ещё слишком мало времени, чтобы ажиотаж к этой теме поутих. Дракон не переключает его, не обращает никакого внимания, потому что занят у плиты. Солит готовящуюся пищу, затем берёт разделочную доску и нарезает свежую зелень. Рядом работает кофеварка.
Ян стоит полубоком ко мне, он в чёрной кашемировой водолазке и синих джинсах, на левом запястье поблёскивают часы, идеально уложены тёмные волосы, зачёсанные чуть в сторону — он словно уже готов к выходу. Единственное, что делает его образ сейчас домашним — клетчатое кухонное полотенце, переброшенное через плечо.
— Кинли меня разбудил, — говорю я, и отодвигаю высокий барный стул, чтобы сесть, и мельком оглядываясь по кухне — как и весь дом Яна, она полна света, гладких поверхностей, отражений и современной техники, которую он, к слову, даже частенько использует.