Когда я открыла глаза и снова очутилась в часовне, они смотрели на Костю и были полны слёз.
Мне было жаль Константина. Он всё так же стоял у стены, скрестив на груди руки, небрежно опираясь о поверхность плечом. Держась незаметно и тихо. Его голова была опущена, на каменном лице застыла скорбь. Он был ранен. Навсегда и очень сильно. Я сочувствовала ему. Произошедшее бесповоротно изменило его. И ему уже не стать прежним. Не знаю, было ли его сердце когда-то добрым, но точно способным на светлые и сильные чувства, хоть теперь он и не был в порядке. И я верила, что когда-нибудь он будет в порядке. Однако, пока что он себя не контролировал.
Теперь мне было всё понятно. Всё про него. Это спокойствие — присутствовало в нём не просто так. Он намеренно держал себя в руках. Свои эмоции. Иначе, если не сдержит их — что-то вырвется наружу. Что-то нехорошее. Константин предельно контролировал себя и поэтому казался таким отстранёным и был молчаливым.
А потом я подумала о другом скорбном лице. Ян. Сколько пришлось пережить и вытерпеть ему?
Отец годами заставлял делать его то, что он не хотел. Столетиями. Веками. Внушал ему, что он должен заковывать братьев, пытать души. Лепить из них то, что нужно правителю ада. У Смога было свое представление о правильности, изощрённое. Тьма создала пекло и воцарила в нём Чернобога; он исполнял её поручения, однако, имея своё видение. У него имелось собственное понятие морали. И Ян страдал от этого. Вот почему он был таким — не привязывался ни к кому, вечно бежал, менял знакомых и увлечения, путешествовал, сменяя локации. Он хотел быть свободным. Всегда и сильно этого хотел. Его душа требовала этого.
Теперь мне было не трудно догадаться, почему он не хотел быть с кем-то. Не хотел серьёзных отношений. Потому что не хотел быть скованным.
Я его понимала. И была рада, что он хотя бы немного, насколько-то лет задержался рядом со мной и моей мамой и моим отцом. Была рада, что он ощущал себя в нашем доме так естественно и непринуждённо, что мог возвращаться снова и снова. Наша семья была для него нормальной семьёй, которой у него никогда не было. Рядом с нами он мог быть частью чего-то спокойного и настоящего. Я рада, что он чувствовал, что его не ограничивают у нас. Я могла на это только надеяться, как и на то, что мы были его убежищем. И теперь знала наверняка, что Морана не просто так показывала мне все те сны. Если, как говорил Гай, она и правда ушла от Чернобога, если они сейчас были не вместе — значит, она всё же сумела пересмотреть свои взгляды, сумела отделиться от него и вырваться из разрушающей зависимости, и теперь хотела исправить отношения с собственными детьми. Или даже больше: она искренне желала, чтобы её сын был счастлив. Она признавалась в драме их семьи мне, потому что понимала, что рядом со мной ему может быть спокойно. Наша дружба и близость, мой дом был для него тихой гаванью, в которой он всегда мог остановиться. И совершенно очевидно, почему он так долго умалчивал о собственном прошлом: не потому, что от чего-то хотел меня уберечь. Он не желал, чтобы я судила о нём по поступкам его отца или матери. Он не желал, чтобы я осуждала его за уже совершенные когда-то им самим действия, пусть он их и не выбирал, и не был с ними согласен. И кроме того, он просто не желал каждый раз ворошить былое и ранящее его.