Отныне я была заложницей Смога. Ян больше не обращает на меня внимания. Знаю, что он ни за что не мог представить, что ситуация повернётся именно так. Она переворачивала наш план, их план, с ног на голову, лишала Яна любой возможности действовать, лишала их всех шанса завершить начатое, получить то, зачем они сюда пришли — вытащить Трояна. И теперь, чуть стиснув зубы, он глядел лишь на скованного брата. Если бы Ян мог сейчас к нему прикоснуться — возможно, в этот самый момент они бы общались прямо у Константина в голове: брат рассказывал бы Яну о том, что произошло. Но их разделяло расстояние.
Мой собственный разум наполнялся мыслями — воспоминания, рассказанные Гаем об Алене, о кровавом полноводном ручье, об изнеможённом хрупком теле, которое обхватывали дрожащие руки Константина. О кровавых волнах, омывающих их обоих. Судорожно моргнув несколько раз я крохами усилий оставшейся воли вынырнула из этих видений и мой взгляд прояснился на настоящем моменте — слева от нас располагалось углубление, нечто, похожее на бассейн, заполненный красной водой. В него, с каменных стен, будто с потолка стекали кровавые ручьи, подобно медленному водопаду. Это был тот же самый зал, где погибла Алена.
12. Владыка преисподней
Брякнули цепи — Константина подтолкнули вперёд, поравняв со мной, поставив напротив Смога. Чёрный дух ушёл в себя и стоял не шелохнувшись. Был тихим, погружённым в свои мысли, отрешённым. Таким, каким часто представал передо мной и остальными, лишь иногда выходя из этого состояния, лишь иногда проявляя эмоции. Не удивительно, потому что это место навевало на него самые ужасные воспоминания в его жизни. Наверное, картина случившегося снова проносилась перед его глазами. То, после чего он стал таким, какой есть. Чуть не сойдя с ума. Или всё же сойдя… Здесь, в стенах этой комнаты умерла Алена, после чего Константин находился в заточении пол века, и в последствии был расщеплён собственным отцом. И воскрешён матерью. Здесь Константин стал олицетворением ужаса и самой смерти, худшей, безобразной её стороны. Благодаря этому месту он навсегда сроднился с ней.
Мы стояли с ним рядом, я почти что касалась его плеча своим, и мы оба смотрели на Чернобога и на его детей позади. Я с горечью осознавала, что не только моё появление здесь, в аду было тем, что пошло не по изначальному плану Яна. Чернобог застал их здесь, когда они пытались проникнуть в тюрьму, где содержался Троян. Он застал их здесь, либо кто-то из драконов или туросиков, служивших Смогу, перехватили их, обрекая стремление освободить Триглава на неудачу.
И теперь мы с Константином застали их разговор с отцом посередине, невольно прервав его. И Смог, повернувшись спиной к остальным, всецело приковал своё внимание к Константину.
— Не прибыл ли ты сюда, мой падший отпрыск, наконец, искупить свои грехи? — спрашивает Смог, соблюдая клятву больше не называть его собственным сыном. — Или пожаловал, чтобы свершить новые?
Белый свет пустоты, струящейся из его глаз, из прорезей в шлеме, под которым клубилась непроницаемая тьма, ложится на мою кожу. Этот свет словно осязаемый, я ощущаю, как он скользит, обдавая меня холодным прикосновением, как он ползёт по моему лицу, по шее и ключицам, как трогает ладони; моё сердцебиение учащается и становится тяжёлым от ощутимого перепада температур — раскалённого воздуха пекла, словно невидимого пламени и ледяного взгляда, жалящего морозом. Прожекторы его глаз озаряют мою кожу холодным светом, но я не знаю, смотрит ли он с любопытством или безразличием, как на незначительную песчинку вселенной.
— Что побудило тебя, Константин, явиться в место, откуда ты был изгнан? — голос Смога был ровным, стальным, безэмоциональным. Но в то же время его слова звучали режуще, рассекали плотный дымный воздух, как хлыстом. — Что же побудило тебя встать на колени перед тем, кого ты избрал более не нарекать отцом?
Метал снова оглушительно брякнул: резким движением туросик потянул на себя цепь, заставив Константина тронуться с места, споткнуться, упасть, припав коленями о пол, прямо у ног Чернобога. Именно так, как он пожелал секунду назад.
— Ты нашёл себе новую игрушку, — продолжил он, сухо выговаривая фразы, — из-за которой снова решил страдать.