- Ах-ха-ха. Нико – длинноухий, как осёл. Отморозил уши.
- Черти вас раздери, - обиделся Нико.
- Ладно, не дуйся, - захихикала я и сделала страшные глаза. – Я, между прочим, ведьму видела.
- Врёшь, - выпятил губу Нико и деловито поправил поясной ремень - целый месяц его носит. Как взрослый.
Право, если б не громадные уши, Нико был бы красавцем: черноглазый, со смоляными вихрами. И я ничуть не расстроилась, когда матушка сказала, что толковали давеча о свадьбе с его родителями - такими же, как мои, кордонньерами. Они шьют сапоги, туфли и даже новомодные открытые патины (2), которые мой отец чехвостит на все лады. Да разве он понимает?! Патины красивые, пусть и для лета только.
Мамаша Нико – славная женщина, с моей матушкой дружна. А отец – весельчак и балагур. Скоро мне стукнет двенадцать, перейду жить к ним в дом. Даже бабушка, которая, что ни слово, роняет слёзы в суп, признала - родилась я в добрый час.
- Врёшь, - повторил важно Нико.
- А вот и нет. Лопни мои глаза! - Я уткнула руки в боки так, что монеты звякнули в омоньерке. – В трабуле на неё наткнулась. Чёрная вся. С клюкой. Журо инверба, говорит. Да у меня волосы дыбом встали! Только привратник и спас.
- Ты уж тогда сходи в церковь. Хоть прямо сейчас, - обеспокоился Нико.
- Да ничего она не сделала. Не успела.
- Хорошо бы… – Нико шморгнул носом.
- А мы Папу не пропустим? - заволновалась я. – И свиту королевскую…?
Нико коварно улыбнулся:
- Вот не дразнилась бы, я б сказал, что нашёл место, откуда всё видать. А так попробуй, разгляди со своего роста – только копыта лошадиные и рассмотришь.
- Ну, Нико, - я поняла, что пошутила не вовремя. – Я больше не стану обзываться.
- Обещаешь?
- Истинный крест!
Глава 2
Нико зашагал по присыпанной соломой дороге, как главный. Мы еле поспевали за ним в гору. Особенно толстая Жискета – вот уж кряхтела, что та каша в горшке. Народу прибавилось: кто на улице толкается, кто из окон торчит, на крыши залезли и на крепостную стену. Гомон стоял, как на рынке у городских ворот.
И вдруг от разрушенных римских терм разлился по ледяному воздуху колокольный звон. Все замолкли на секунду, а потом принялись креститься и шапки бросать:
- Ура! Да здравствует новый Папа! Да здравствует Климент Пятый!
Отбивали колокола и в церкви святого Иренея, и в Сен-Жюсте, и в Сен-Жане. Дружно отвечали им колокольни архиепископского замка с той стороны Соны. О, Мон Дьё, как же это было красиво! Будто сам воздух звенел – дзонн-дзонэ - открой рот и поймаешь звон на язык, будто снежинку. Я так и застыла на месте. Заслушалась.
Нико выдернул меня из толпы:
- Чего окаменела? Враз затопчут.
- Интересно, откуда им известно, как Папу зовут? Я вон слыхом не слыхивала, что он – Климент…
- А я почем знаю? Может, глашатай буллу читал, – пожал плечами Нико и пнул хряка, что семенил впереди.
- Давайте здесь останемся, – заныла Жискета, которой надоело бегать.
Я обернулась и увидела поодаль ту старуху в чёрном. Она стояла посреди дороги, будто все равно ей было: и на короля, и на Папу. Стояла и сучила что-то противными своими пальцами.
- Ой, она... Пошли Нико! - взвизгнула я и побежала пуще всех к тупику Тюрке. Мы юркнули в прощёлок между старым домом и деревянной стеной. А Жискета осталась на улице – лень вперёд неё родилась. Франциск первым взобрался по торчащим балкам. Мы следом. Я за сучок зацепилась, чуть котту не порвала. Но зато когда мы устроились на здоровенной балке, от восторга я захлопала в ладоши - вот он, Гургийон, ровной полоской вымощенный с холма, а дальше крыши-крыши-крыши, красные, рыжеватые, и зеленая полоска Соны за деревьями.
- Гляди! - заорал Нико.
Вверху, у домов, на которые указывал его чумазый палец, появились монахи в серых рясах. Чинно, не торопясь, они шли, распевая псалмы. И не холодно им… Позади развевались яркие флаги, блестели копья конницы. Сердце моё заколотилось. Раздался ропот и гул – то стражники начали дубинками люд разгонять:
- Дорогу королю! Дорогу его святейшеству! Эй, остолоп, куда прёшь? Посторонись, бастард…
И народ полез во все дыры, от дубинок подальше, давил, ойкал, чертыхался. Живыми ручьями в паводок стекались горожане к нашей стене. Сзади, сбоку, снизу – она аж накренилась. Вот дурачьё!
Я наклонилась рассмотреть, что там происходит, и снова будто чаном мёрзлой воды окатили меня – та страшная старуха околачивалась на повороте в тупик. Точно она – вон клюка кривая и редина на всё лицо. Я вжалась обратно – авось не заметит – и прошептала: