- Нико, там ведьма…
Но тот меня не слышал. Привстав, они с Франциском уже высмотрели рыцарей и перекрикивались друг с другом:
- Уф, раскопать бы клад из золотых ливров, чтоб хватило на кольчатую котту, на брэ, меч и нагрудник!
- Вот дурак, и пешком бы ходил? Да какой с тебя рыцарь?
- Я б много нашел... И купил бы всё, - с жаром мечтал Нико. – Даже лошадь. И седло расписное.
- Зачем тебе?
- Поехал бы к сарацинам – драконов убивать.
В горле сжалось: ах он какой! Ещё поженить нас не успели, а он уже собирается дать дёру. И до тебя, Клементина Бернадетт, ему и дела нет … Ну и жених!
Бёф, как я разозлилась! Так бы и дала по голове этому простофиле! По ушам его ослиным. Святая Бландина! Теперь мне и старуха была нипочем, и разудалые наглецы, что вскарабкались к нам на стену, и мороз.
Монахи прошли мимо нас. За ними неторопливо проследовали суровые рыцари на лошадях. Те фыркали, выпуская из ноздрей парок, и тяжёлыми копытами переступали по брусчатке. Вот они: и шлемы, и синие мантии – протяни руку, дотронься. Но я и думать забыла о попонах и тканях. Внутри всё кипело. Я бесилась и повторяла: сама найду золота, а лучше каменьев драгоценных, выйду замуж за купца или начальника стражи, а тебя, голодранца, на порог не пущу. Найду и всё. Лишь бы тебе неповадно было! Так я и не заметила, как поверила – будет у меня сокровище – а хоть бы и диамант с кулак величиной. Лопни мои глаза!
* * *
- Папа едет! Да здравствует святейший Папа! – волной пронеслось с холма.
К нам приближалась важная процессия в алых аксамитовых мантиях и золочёных остроконечных шапках. По обе стороны гарцевали шевалье в чёрных и синих плащах. О, Святая Бландина, тот, впереди, в самой высокой шапке, наверняка Папа. Кто ещё может так величаво покачиваться в такт шагам иноходца? И убранство - издалека видно – побогаче, чем у нашего архиепископа.
Папа выехал с теневой стороны улицы, и солнце заиграло на его блестящей маковке. Жизнь прожила - не видала такой красотищи! Сияло золото венцов, разделявших белую тиару на три этажа, дразнились бликами разноцветные камешки, а больше всех - самый крупный, цвета голубиной крови – тот, что прямо надо лбом Папы.
- Благослови, Ваше Святейшество! – истерично завопила какая-то торговка.
- Папа! Виват Святейшему Отцу! Виват Клименту Пятому! – подхватили вокруг меня. Какой-то горлопан вставил: «Аллилуя!», и толпа зашлась в счастливом исступлении. А я всё рассматривала диамант - тот притягивал, словно кусок плесневелого сыра крысу.
Сама собой мне представилась ещё одна пара рук – невзаправдашних, прозрачных. Вот они тянутся, тянутся к драгоценному камню… Бёф, забавно! Совсем по-настоящему почувствовала я прохладные грани. Чуднó же я умею придумывать!
Я покосилась на Нико и Франциска: треплют языком о всякой ерунде, пустозвоны. Будто меня вовсе тут нет. Ну и тьфу на них, моя игра позанятней будет! Я ещё раз вообразила прозрачные руки: попробовала камень на ощупь, дотронулась и до золотого венца, и до парчовой материи. А что, если… Я расшалилась и со всего размаху ткнула придуманным пальцем в главное украшение папской тиары. Папа покачнулся в седле, как если б его толкнули легонько. Уф, и отшлепала бы меня матушка за такую непочтительность к Святейшему Отцу, да откуда ей знать? Хмыкнув, я и кулачком ткнула. О-ля-ля, Папа снова качнулся. Нахмурил чёрные брови, губы поджал. Мне совсем смешно стало, я потянула к себе и хвать - уже камешек в прозрачной ладони чувствую.
Что тут началось! Стена, на которой мы сидели, заходила ходуном, затряслась.
Я вцепилась обеими руками в балку. Камни, доски, труха посыпались на тех, кто был снизу. Ротозеи, что возле нас сидели, попадали наземь, как спелые груши с дерева. Заметались кони, подминая под себя зевак. Улицу заполнили брань и вопли, от которых стыли внутренности.
Страсть, как я испугалась! «Защити меня, Святая Бландина, – трепеща, пробормотала я. - Что же это творится?! Нет, это не я сделала. Не я. Я больше так не…» Договорить не удалось: мы с Нико с диким криком полетели вниз - на чужие тела, мантии, меховые и шерстяные уки вперемешку. Через секунду я плашмя обрушилась на чью-то спину, присыпанную щепками – так, что слёзы брызнули из глаз. Ай-яй-яй, больно-то как! Ай, больно…
И тут я вовсе обмерла от ужаса: прямо перед моим носом из дорогого бархатного плаща торчала чья-то окровавленная кость. Вокруг стонали и плакали, пытались выбраться из-под завала и наступали на тех, кто оказался ниже. Совсем близко зацокали копыта. Я дёрнулась: сейчас раздавит, как того маладрина, что давеча убегал от стражников на рыночной площади. Мон Дьё! Белоснежный жеребец шарахнулся и, сбросив всадника в отороченной мехом красной мантии, рванул прочь. Глухо, как мешок с песком, священник хлопнулся о мостовую, потеряв на лету высокую шапку.