Глядя на заходящее солнце, Полли продолжала думать: «Так вот, о чём я? Ах, да, в последний раз, больше всего в последний раз мне бы хотелось попить. Хотя бы одну каплю воды». Ещё Полли думала, что она всех подвела. Вспоминала своего любимого Васика, но все эти мысли кружились где-то в стороне. Жажда — вот что больше всего мучило и терзало маленькую Полли. Она больше ни о чём не могла думать. Полли посмотрела на всё ещё ослепительно яркое солнце. «Как темно. Почему стало так темно?» — подумала Полли, и её чёрные мышиные глазки закрылись.
Полли не знала, сколько времени она пролежала на краю поля. Возможно, она так бы и не пришла в себя, если бы не что-то мощное и острое ударило её в голову. Полли пронзительно пискнула и вытянула свои лапки. Встать она уже не могла. Превозмогая сильную боль, она приоткрыла глаза. В лучах заходящего солнца, прямо над ней стоял молодой огромный ворон. Похоже, что он испугался не меньше Полли.
— Простите, пожалуйста, — заговорил ворон, повернув голову и пытаясь лучше рассмотреть Полли своим чёрным птичьим глазом, — я думал, что Вы умерли. Немного смутившись, он продолжил:
— Я никогда бы не стал ужинать, простите, живым. Я никогда не ем живого. Я, видите ли, пацифист.
В лучах солнца Полли показалось, что над головой Ворона горит золотой ореол. «Может, я всё-таки уже умерла», — подумала она, а сама спросила:
— Кто, простите?
— Пацифист. Ну, это тоже, что гуманист, — добавил он отчего-то грустно, затем встряхнулся и махнул крылом, — Впрочем, это всего лишь слова. Я привык, что меня мало кто понимает, а если честно, совсем никто. Что поделать — судьба. Мы, вороны, вещуны и предсказатели — быть непонятыми наш удел.
Полли, честно говоря, тоже мало, что поняла из слов молодого Ворона, кроме того, что пока она жива, ужинать ей он не собирается.
— Уважаемый ворон, — едва слышно пискнула Полли, — простите, что испортила Вам аппетит. Но я полагаю, что Вам стоит подождать совсем немного. Под этим палящим солнцем и без воды я долго не проживу. Силы покидают меня, я чувствую, как жизнь засыхает во мне, осталась последняя капля.
Ворон расправил свои огромные крылья, заслонив ими от солнца маленькую Полли.
— Я бы мог поведать тебе, маленькая мышь, — снова заговорил ворон глубоким и низким голосом, — что от одной капли оставшийся жизни рождается океан всего живого и сущего и что твой путь ещё не пройден и на половину, и...
Тут ворон закашлялся, как будто чем-то поперхнулся, и, наклонившись к Полли, прокрякал, как утка, не своим голосом:
— Ты это, погодь. Здесь рядом заброшенная бахча, где полно перезрелых арбузов. Сейчас я расклюю для тебя тот, что побольше, вот и будет тебе и еда и питьё.
Уже почти совсем стемнело, и молодой Ворон улетел со своими товарищами на ночёвку, к чернеющей за полем роще, а Полли всё никак не могла остановиться и всё ела и ела сладкий перезревший арбуз. Шёрстка на её перепачканной мордочке вся слиплась, а бедный животик раздуло так, что трудно было даже дышать. «Ну, всё, — решила Полли и откатилась от арбуза, как круглый мячик, — так можно и лопнуть».
Видимо, арбуз был сильно перезревший и слегка забродивший. Мысли в голове Полли стали от него такие же тяжёлые и неповоротливые, как она сама. «Надо бы подумать о ночлеге, — решила Полли, — а то здесь, в открытом поле, не ровен час, меня кто-нибудь слопает».
Полли погладила себя по раздутому животику. «Такая сладенькая, — пискнула она и неожиданно хихикнула, — Что это со мной? — удивилась она сама себе, — Всё этот дурацкий забродивший арбуз! Вот хочешь подумать, а мысли не думаются. Точно в голове у меня уже и не мысли вовсе, а его забродившая сладкая мякоть».
Кое-как Полли добралась до старого покосившегося сарая среди жухлых кустов. Сарай был почти разрушен, одна из его стен совсем обвалилась. «Какое прекрасное скрытное место», — подумала Полли и едва не провалилась между сгнившими досками в подпол. И тут она услышала злобное шипение. Снизу, из темноты, на неё глядели горящие и, как ей показалось, очень злые глаза.
— Это мой сарай! — донёсся из-под пола скрипучий и хриплый голос, — Пошла прочь, глупая мышь! Убирайся, иначе я откушу тебе голову и скормлю местному воронью!