Полли посмотрела на вечернее тёмно-синее небо, на первые появляющиеся на небосклоне мерцающие звёздочки. «А ведь я так и не спросила у дяди Крота про эту чудесную разноцветную арку», — спохватилась она, но тут же успокоилась. Всё же старый Крот большую часть своей жизни обитал под землёй и, хоть и был мудр, — но его мудрость была земной. Справедливо заметить, что мудрость старого крота, хоть и была глубокой, но очень уж запутанной, впрочем, как и все его ходы и лабиринты. «А тут дело касается небесных сфер, тонких и радужных», — размышляла мышка Полли, — «Как всё запутанно и странно!» — подумала она. Потом посмотрела на вечернее небо в россыпи звёзд и тихонько пискнула от восторга и радости: «И как красиво!»
Укладываясь спать в свою уютную тёплую норку, Полли подумала, что надо будет спросить про радугу у кого-нибудь кто обитает не на земле, а на небе, только обязательно у кого-то очень важного и умного, непременно решила она, глядя как в ночном небе, носятся, хоть и летающие, но такие легкомысленные и несерьёзные, летучие мыши.
Полли проснулась рано утром, на рассвете. Разбудил её такой несмолкаемый и радостный гомон небесных жителей, что она и сама запела, тонко попискивая в своей норке, но вовремя спохватилась и замолчала, вспомнив, что она не небесный житель, а всё же земной. «Это птицы кричат перед встречей с солнцем, — подумала она, — Вот, кто мне нужен!» — обрадовалась мышка, — они-то уж точно расскажут мне о волшебной арке под названием радуга».
Полли выглянула из своей норки. В поле было свежо и зябко, над травой стоял туман, и каждая травинка была украшена капельками блестящей росы. И тут из глубины светлеющего неба, с самой выси, где ещё не погасла последняя звёздочка, спустилась маленькая серая птичка и, вспорхнув крыльями над Полли, села на соседний куст. «Какая маленькая и серенькая, — подумала Полли, — точь-в-точь такая же как и я, только летунья, — обрадовалась она, — вот, кто мне нужен!» Птичка слегка нахохлилась и расправила крылья. Крылья блеснули каплями росы.
«Такая милая, хоть и малая, птичка», — подумала Полли и спросила:
— Милая птаха, как тебя зовут?
Птичка повернула свою маленькую голову в её сторону.
— Меня зовут соловей и я не птаха, а птах. Но ты можешь просто звать меня Сол или Соло — как тебе будет угодно. Среди общего хора птиц я всегда пою соло — я солист, если так можно выразиться. Мой голос выделяется из общего гомона пернатых, поэтому это имя особенно мне подходит, ты не находишь?
Полли посмотрела на соловья, и подумала: «Какая серенькая и какая хвастливая птичка, хоть и хвост у неё самый заурядный — маленький серый хвостик, но, может, чуть больше моего!»
Но вслух она, конечно, ничего такого не сказала. Полли была воспитанная мышка и только пискнула:
— А меня зовут Полли, только я не знаю почему. Может, конечно, оттого что это имя тоже мне подходит, ведь я мышка полёвка, родилась и живу в поле, но только мне кажется, что я просто Полли, потому что Полли — и всё тут.
Птах повернул свою пернатую голову на бок и посмотрел на неё с другого бока:
— А ты милая мышка, — сказал он, — милая, потому что просто мышка, а я просто соловей, что тут скажешь? Ты извини, что я тут так разважничался и расхвастался. Просто, понимаешь, иногда бывает обидно. Все в округе знают мой голос, столько песен и стихов сложено в честь моего пения, а меня самого мало кто и узнает при встрече: маленькая невзрачная птичка. Да и пою я на вечерней зоре, в сумерках летнего вечера или в густой тьме весенней ночи, так что и разглядеть меня не представляется никакой возможности.
— А я не умею петь, — грустно пискнула Полли, — но мне кажется, что я слышала твоё удивительное пение. Только я тоже не знала, что эти чудесные свисты и переливы издаёт такая маленькая и скромная птаха, как ты. Мне казалась, что эта сама ночь или весна выводит твои соловьиные трели.
Полли посмотрела на маленького птаха, и ей стало жаль серую птичку, она сказала:
— Может, потому ты и так мал и так невзрачен, чтоб ничто не отвлекало от твоего чудесного голоса.
Соловей спорхнул с куста и сел в траву рядом с Полли. Первый раз она видела птицу так близко — и не просто птицу, а соловья.
— В тебе тоже есть нечто чудесное, может, ещё куда чудесней моего голоса, — сказал соловей, — Я не умею рассказать об этом, но я могу спеть о том чудесном, что спрятано в тебе. Пока не взошло солнце, я буду петь только для тебя.
Уже давно наступил день, и солнце сияло в синем небе, и пахли травы и цветы, и не умолкали неугомонные кузнечики, всё стрекотали и стрекотали в густо заплетённой траве, а Полли всё вспоминала сегодняшнее бледное утро и своего нового друга Соловья и его волшебное тревожное и нежное пение. Первый раз в её маленькой мышиной жизни кто-то пел для неё, и не просто кто-то, а самый прекрасный певун на свете, солист всех пернатых — Соловей. Только вот опять она так и не спросила его про радугу. «Но, впрочем, что может быть известно соловью об этих волшебных цветных воротах? — успокаивала себя Полли, — Соловей – ночной певец, и всё что он мог поведать мне о волшебной арке, он и так сказал своим пением», — вздохнула она.