Оливер перевёл взгляд на тёмное небо, и в сердце закралась тревога. «Но что делать, если XXI век — это ледяная пустыня, где любой росток индивидуальности обречён на гибель?» Со всех сторон, словно назойливые вороны, каркают лозунги о «нормальности», о «стабильности», о «успехе, измеряемом деньгами». Школа учит не мыслить, а повторять, не искать свой путь, а идти по проторенной дороге. «Неужели в таком мире у гения нет шансов? Неужели он обречён стать лишь одним из миллионов безликих клонов?» Ведь гений, словно феникс, возрождается из пепла боли и ошибок, а современное общество стремится стереть любую боль, заглушить любой протест, превратить жизнь в стерильную, безликую массу. Что ждет тогда этот мир, где не будет возможности искать себя и извлекать уроки?
Он увидел себя и, Оливеру стало стыдно за то, что когда-то считал: если у него есть увлечение, то у него не будет денег.
Утомлённый размышлениями, Оливер подошёл к мольберту. Взяв кисть в руки, он задумался: должен ли он пытаться подражать великим, подстраиваться под их стиль, копировать их приёмы? Или ему стоит просто оставаться самим собой, выражать свои собственные мысли и чувства, не боясь быть непонятым и непризнанным?
И в этот момент он вспомнил слова матери: «Будь собой, сынок. Не стремись быть похожим на кого-то другого. Твой талант — это твой дар. Используй его по своему усмотрению.»
Он положил кисть и вспомнил картины великих и понял: «Они были первыми, но не последними. Надо стремиться быть первым в своей нише.» И начал писать… Он писал о себе. Он писал о своих страхах, о своих надеждах, о своих мечтах. Он писал о том, что значит быть художником в XXI веке. Он писал от сердца. Он писал правду. И, возможно, в этом и заключался секрет гения. Не в том, чтобы подражать великим, а в том, чтобы быть самим собой.
И что будет дальше — знал только он.
Гений
В душе огонь, и взгляд горит, В нём зов вселенной и гранит. Он одинок, его манит мир За гранью свет блестит.
Но мир его не признаёт, Лишь после смерти — славы взлёт. Гений — искра, что тьму пронзит, Потомкам новым путь явит.
Любопытный
Оливер сидел в кафе. Внутри было людно, голоса сплетались в гул, лица мелькали, но он чувствовал себя отстранённым, словно наблюдая за чужой жизнью. В душе зрел неясный голод, а на языке ощущался привкус пепла. Ему нужно было что-то острое, свежее, пронзительное — что-то, способное разбудить его чувства.
Он втягивал носом ароматы кофе и дешёвого табака, но они казались пресными и скучными. Хотелось запаха грозы, запаха свежескошенной травы, запаха приключений…
В голове всплыла фраза: “Прекрасно обходиться без утешения…” Но как это возможно? Неужели он, подобно наркоману, нуждается в постоянной дозе новизны? Неужели его душа изъедена пустотой, которую он пытается заполнить яркими, но мимолётными впечатлениями?
Что есть любопытство? — думал Оливер. Неужели это всего лишь инстинкт, доставшийся ему в наследство от далёких предков, которые, спасаясь от голода, постоянно рыскали в поисках новой дичи? Или же это нечто большее, нечто, связанное с жаждой познания, со стремлением к истине?
Вновь возникла фраза: “Любопытный… напряжённо вслушивается в мир, ожидая чуда”. Оливер почувствовал, как слова впиваются в кожу. Неужели он, подобно голодному псу, вечно ждёт лакомый кусочек, не замечая полноценного обеда, который находится прямо перед ним?
Он вспомнил калейдоскоп своих увлечений: живопись, музыка, философия, путешествия… Неужели он перескакивал с одного на другое, как блоха, не задерживаясь нигде надолго?
В голове возник образ: “Любопытство — пылесос, проглатывающий пыль”. Оливер поморщился. Неужели его душа забита мусором? Неужели он не способен отделить зёрна от плевел?
Он представил Морозова, вечно мельтешащего, всегда в центре внимания. “Он не художник, он — сканер, моментально схватывающий поверхностные тренды. Он скользит по поверхности, как камешек, брошенный в воду”.
Неужели он и Морозов связаны одной цепью? Неужели он, подобно ему, бежит от себя, утоляя жажду из пересохшего колодца собственной души?
Оливер поднялся и вышел на улицу. После уютного кафе мир казался серым и холодным. Он глубоко вдохнул морозный воздух, но не почувствовал облегчения. Всё было по-прежнему, всё предсказуемо, всё знакомо до тошноты…
И вдруг, сквозь пелену разочарования, пробился луч света. Он увидел старушку, согревающую ладони дыханием. Её лицо было изрезано морщинами, как старая карта, но в глазах светилась неугасимая искра.