Незаметно, исподволь она скатилась на позиции мужа. Будничные заботы о ребенке убили в ней одержимость своим делом, убили романтизм, сближающий ее с главным инженером.
«Я осуждала мужа за то, что он просто служит, а теперь сама в школе только служу, а дома прислуживаю мужу и ребенку».
Этот ропот все чаще поднимался в ее душе. С первого же дня работы она возненавидела грубую практичность некоторых молодых учителей. В сельской школе она была не только учителем, но и директором. Все было в ее руках, все ей подчинялись. Дети росли у нее на глазах. Здесь же она была простым учителем, и может быть поэтому жизнь казалась ей какой-то серой и грубой…
Уже при распределении уроков начались ссоры и передряги. И хотя ничего особенного в этом не было, они глубоко возмущали Мару. Раньше, работая директором, она не знала этой стороны учительской жизни. Когда она сказала: «У меня маленький ребенок, и я прошу освободить мне третий урок», мужчины промолчали, а женщины чуть ли не с пеной у рта стали возражать. И Мара удивилась: как она могла до сих пор так идеализировать людей? Почему не замечала тех нечистых побуждений, которыми руководствуются некоторые люди на каждом шагу? Может потому, что в родном селе ее уважали и дети, и родители, уважало все село, теперь ей глубоко претило пренебрежительное отношение некоторых коллег.
И снова в глубине души она оправдывала мужа за то, что не горит на работе, не бунтует, а спокойно и трезво смотрит на жизнь. Она даже была довольна тем, что он не рискует напрасно.
До рождения ребенка она замечала, как ловчит и хитрит ее Дянко, с горечью. А сейчас поняла, что идти по жизни с открытым забралом не имеет смысла. Раньше ей хотелось, чтобы Дянко всегда любил ее и ребенка и в то же время был прямым и принципиальным человеком. Но оказалось, что это невозможно.
«Он дрожит над ребенком!» — думала она каждый раз, когда Дянко неожиданно заезжал посмотреть, как они себя чувствуют. Ее и радовало это и в то же время хотелось, чтобы он так же близко принимал к сердцу и общественные дела. Но когда она поняла, что сама не способна на это, то перестала требовать этого и от мужа. И когда однажды муж спросил ее: «Что же мы так и будем жить: ты здесь, а я там?», она насмешливо ответила: «А ты считаешь, что ты еще там? Ночуешь здесь, завтракаешь, обедаешь и ужинаешь почти всегда здесь, а то, что ты ездишь в Орешец, не так уж обременительно. Я сама хожу каждый день в техникум и обратно пешком, на такси не езжу, на линейке, как ты, тоже».
— Да, но скоро зима…
— Тогда обратись к инженеру, чтобы он назначил тебя главным поливальщиком клумб.
— А меня не интересует, как это будет называться. При условии, что я останусь здесь, со своей семьей, я согласен взяться за озеленение территории.
— А что будет с кооперативом? — возмущенно спросила она.
— Выдвинут кого-нибудь из местных, из своих. Я и без того стал совсем чужим. Вернут кого-нибудь с завода.
Постепенно Мара привыкла к тому, что дома ее ждет Дянко, ей было даже приятно это. Он обычно привозил с собой то ящик винограда, то арбуз. И даже успевал его остудить.
Она была рада, когда поздно вечером, выйдя из школы, видела у ворот поджидающую ее знакомую бричку. Начались дожди, слякоть, и она с удовольствием залезала в бричку мужа, которая доставляла ее домой в целости и сохранности.
А в техникуме дела шли совсем не так, как хотелось бы Маре. Мужу она не говорила об этом, так как знала наперед, что он ответит:
«Твоя беда в том, что ты смотришь на жизнь сквозь розовые очки. А смотреть на вещи надо трезво. Ты теперь не одна, у тебя ребенок. Время романтики и увлечений ушло в область преданий».
Она представляла себе первый год работы в техникуме совсем иначе. Думала, что здесь не будет места мелким склокам, мещанству, двуличию. Зная, какой жизнью живет завод, полагала, что и в техникуме все будет так, что она заживет яркой, осмысленной жизнью, полной творческих взлетов. А получилось так, что с первых же дней начались ссоры. Каждый думал только о себе, пытался доказать, что он лучше других. Директор же, вместо того чтобы пресечь это, только подливал масла в огонь. В коллективе процветали зависть и клевета. Стоило Маре опоздать, как об этом немедленно становилось известно директору, словно кто-то из ее коллег наблюдал за ней из окна. Вот и сегодня запыхавшаяся Мара предстала перед ясные очи директора.