— Так больше продолжаться не может, товарищ Георгиева!
— Но вы ведь знаете, что… — сгорая от стыда, оправдывалась Мара.
Раньше она делала замечания опоздавшим учителям, а теперь самой приходилось давать объяснения.
— Больше чтоб этого не было.
— Но я ведь ставила вопрос о третьем уроке…
— Но ваши коллеги не согласились. Отдайте ребенка в ясли, все будет в порядке.
— Но я же еще кормлю его.
— Вы, может, будете кормить его целый год, а у нас нужно работать. Возьмите отпуск за свой счет.
— Но я же первый год работаю в техникуме. Мне надо освоиться, изучить специфику и полностью войти в курс дела.
— Но не за счет учащихся! В сельской школе, может, и разрешалось…
— Товарищ директор!
— В общем, это вам не Орешец! — продолжал директор. — Я делаю вам последнее предупреждение. Возвращайтесь в село или бросайте работу, но я больше терпеть подобное безобразие не намерен. И коллеги ваши возмущаются. Учащиеся — тоже.
В этот день Мара вернулась с работы вся разбитая. Ребенок сосал грудь, но она не испытывала того блаженства, что обычно. И ребенок тоже, будто его подменили, плакал, дергал грудь, словно его кормили отравой. Мара под конец разозлилась и положила его в коляску.
Такой и застал ее Дянко Георгиев. Мать Мары вынесла ребенка на балкон и пыталась успокоить его, но он хотел есть и продолжал плакать.
— Что случилось? Почему он плачет? Что с ним? — обеспокоенно спросил Дянко.
Мара не ответила. Теща Дянко, женщина тихая и молчаливая, тоже ничего не сказала, не желая подливать масла в огонь. А пожаловаться было на что.
Вернувшись из техникума, Мара набросилась на мать:
— Ты почему не дала ему каши?
— Откуда я знаю, что ему давать? У вас теперь все по-новому. Сделаешь, да вдруг не так… Ты ведь все говоришь: «Я сама!»
Обедали молча. Никто не проронил ни слова. Мара, немного успокоившись, накормила ребенка, он утих и только тогда она села за стол.
— В какое неудачное время родился наш ребенок, — сказала она. — Если бы он родился в середине учебного года, у меня был бы свободный месяц до родов и два после. А то я во время каникул и не почувствовала отпуска.
— Сама виновата. Надо было раньше обратить на меня внимание… — попытался пошутить муж.
Дянко не договорил, но Мара поняла, на что он намекал.
Он хотел сказать: «Все мечтала о врачах да инженерах», зная о том, что ей когда-то давно нравился врач, а потом главный инженер.
Поняв неуместность и грубость шутки, Дянко попытался ее загладить:
— А что случилось, отчего это ты сегодня такая мрачная?
— Эгоисты!
— Кто?
— Все! И учителя, и директор. На две-три минуты опоздала, так они чуть меня не съели…
— А я что тебе говорил всегда?! Теперь сама убедилась, что я был прав! Наконец-то ты начала прозревать!
— Это, говорит, вам не сельская школа! Учитель должен давать ученикам пример дисциплины. И предъявил мне ультиматум: или отдать ребенка в детские ясли, или уходить с работы.
Дянко от неожиданности положил ложку.
— Так вот чего ему хочется! — воскликнул он.
— Или вернуться в Орешец.
— Ну, конечно! Он ведь ставленник Солнышка и действует его методами. Я же тебе говорил, что он с самого начала возражал против твоей кандидатуры. Он хотел устроить в техникум свояченицу, да не выгорело.
— Это очень скверно, если он ополчится против меня с этих пор. Начнутся дрязги, пересуды… И так уже по коридорам шушукаются: «Родила в кабинете главного инженера, и считает, что ей все позволено». А я вовсе ничего не считаю!
— Не обращай на это внимания!
— Обидно, что в нашей среде появились, как бы это лучше сказать, признаки разложения. У нас в школе была одна Савка, а здесь все такие!
— Я тебе все время об этом говорил, — снова начал Дянко, воспользовавшись ее настроением. — И очень рад, что ты, наконец, сняла розовые очки и начала воспринимать жизнь такой, как она есть. Когда-то все было по-другому! Учителя были апостолами, прометеями, идеалистами, а нынче каждый смотрит, как бы поменьше работать и побольше урвать…
— Разве можно так жить? К чему это приведет?
— К трезвому взгляду на вещи, — ответил Дянко. — Во всяком случае не к коммунизму. До коммунизма нам еще не один пуд соли придется съесть.
Мару охватило чувство примиренчества. Она слушала мужа, радуясь, что он приехал, соглашаясь с ним. Она знала, что он видел и пережил больше, чем она. Его обманывали и оскорбляли, мучили и наказывали. И, наконец, послали на «исправление» в Орешец. И Дянко «исправился» — перестал спорить, слепо подчинялся указаниям руководства, механически выполняя свои обязанности…