Инга достала блокнот, старательно не замечая, как неловко гнутся пальцы.
– Андрей говорил, у Лизы тоже проблемы с концентрацией. Видимо, у нас в семье не только писательский дар передается.
Перед глазами возникла племянница. Не целиком – скорее как конспект. Большие ореховые глаза, прямой нос, в котором Лиза год назад разглядела горбинку, встопорщенная челка, шрамик у виска – след от ветрянки. И голос. Звонкий, но не детский. Если ничего не поменяется, Лиза еще долго будет звучать как юная девушка.
«Ты пишешь путеводитель? А можно мне что-нибудь для него подготовить? Я скоро поеду по Европе с ребятами из универа. Могу описать города из маршрута. Я ведь тоже ауру вижу».
– Ах, да, СВАМО – еще одна особенность, передающаяся по наследству.
Из-под пальцев потянулись пурпурно-бурые жгутики – едкое чувство вины. Инга притворилась, что не видит его, и сосредоточилась на Кунсткамере. В конце концов, она ничего не ощущает. А жгутики могут взяться откуда угодно.
«Стены нижнего этажа – ярко-желтые полосы с вкраплениями черноты. Нет, это не новая реклама Яндекса. И не Билайна. Это следы бесконечной очереди, где люди ждут и тоскуют».
Инга пыталась разглядеть надежду – хотя бы немного персиковой пыли, но увы, с такого расстояния не заметила.
– Возможно, придется перейти мост повторно. Заодно поищу замочки новобрачных.
После развода Инга полюбила разглядывать ауру на замках, которые вешают на мосты в день свадьбы. Сначала она высмеивала их красно-розовую раскраску – и аналогичного цвета ауру. Потом начала грустить, нарочно оставляя на ауре замочков серо-синие отпечатки. Наконец, разглядывание ауры на символах счастливого брака превратилось в странное хобби.
Немного подумав, Инга вписала в конспект – «Замочки – описать, если попадутся интересные» – и вернулась к Кунсткамере.
«Этажи со второго по четвертый – сквозь окна пробиваются лучи желтого, серого, синего, кое-где серо-зеленого. Последний цвет – спасибо школьникам, которые идут в музей за бесплатно и без желания. Следующий ярус – темно-синий и серо-зеленый. Страх и отвращение. Если вы наслышаны о коллекции Кунсткамеры, вы знаете причину».
Инга поймала себя на том, что ухмыляется. Она до сих пор помнила первый поход в зал с заспиртованными аномалиями. Отец был спокоен и, судя по серым следам на ботинках, немного скучал. Брат храбрился и закатывал глаза, но Инга помнила, как при виде младенца с раздутой от водянки головой его футболку окрасили синие потеки тревоги. Мама посерела и позеленела – и аурой, и лицом. А потом ее аура резко стала красной, и она вытолкала улыбающуюся Ингу из зала. Только год спустя семья узнает, что их дочь обладает СВАМО, а таким детям нравится, если аура и цвет в материальном мире совпадают.
– И почему я ухмыляюсь? – бормотала Инга, делая финальные заметки. – Грустно же было. И страшно.
Инга помнила, что после той поездки в Санкт-Петербург она еще месяц ежилась, поймав хмурый взгляд матери. И еще год не говорила о цветных пятнах на предметах. Но те чувства давно выцвели и превратились в слова, которыми Инга разбрасывалась в интервью. Иногда ей казалось, что и СВАМО стало таким же выцветшим словом – слишком уж часто она забывала, что у нее должно быть четкое мнение насчет своего дара-проклятья-дефекта-способности. Как минимум, она должна выбрать определение.
– А то глупо получается. Пишу путеводитель для авроров, но не могу сказать, чем для меня является их главная особенность.
Инга усмехнулась. Однако уголки губ опустились, стоило ей увидеть тонкие черные нити, расползшиеся по листу.
«Нет-нет-нет!» – Инга чуть не сбросила блокнот в Большую Неву.
– Хватит изучать Кунсткамеру. Слишком много ауры. Слишком много воспоминаний. Сосредоточься на легком. На хорошем. Это всего на полгода, пока не закончишь путеводитель.
При мысли, что ей еще полгода нужно держать собственный разум в тисках позитива, Инга чуть не застонала. Но сдержалась. Даже у бормочущих под нос писательниц есть рамки.
Убедившись, что никто ее не видел и не слышал, Инга вернула блокнот в сумку, а взамен достала темные очки. Донни, конечно, будет ругаться, если обнаружит пропажу. Но может и не обнаружить. Да и Инга с легкостью загладит вину, заплатив за посиделки в баре. В конце концов, что такое пара тысяч по сравнению с заряженными позитивом очками?
– Пустяки, – выдохнула она, оглядывая набережную сквозь салатово-зеленые стекла. И откуда в тридцатипятилетнем программисте столько любви к жизни?
На этот вопрос Инга не знала ответа. Донни, он же Донателло, он же Дима Дербышев, влился в их компанию, когда она начала плавно из нее вытекать. Надо бы расспросить Рай – это же она его привела.