– Инга, вы ко мне обращаетесь?
– Нет-нет. Просто мне предложили посетить представление в военном музее. Я отказалась. Хватит того, что я любуюсь Пороховой башней в ожидании ответа.
– Инга, ваш тон мне не нравится.
«Вот как? А меня мой тон удивляет. Даже поражает», – чуть не ответила Инга, но волна мурашек смела ее браваду.
– Простите. Честно говоря, я никак не могу прийти в себя, понять…
«Не мямли! Он этого не заслуживает!».
– Я не понимаю, почему вы отказались от проекта. Если вас не устроили статьи, то это черновики. Пришлите свои пожелания, и мы с Маргаритой и Лизой внесем люб… необходимые правки.
– Необходимые или любые правки?
«Услышал все-таки, зараза».
– Необходимые. Вы лучше меня знаете, что если не ограничить количество правок, текст никогда не доберется до публикации.
Редактор замолчал. Что-то в шипении по ту сторону линии подсказало Инге, что теперь он не тянет время, а размышляет.
«Может, это не конец, и мы договоримся? Тогда мне не придется сражаться с Вдовиным, не придется выбирать между гордостью и обязательствами перед Ритой и Лизой».
Не желая идти дальше по широкой – для старой Европы, разумеется – улице, Инга свернула в тупик. Точнее, то, что издалека казалось тупиком. На самом деле, нижний этаж бокового здания занимала округлая арка. «1698. Шведские ворота», – гласила железная табличка. «Напоминание о тех временах, когда Латвией правили шведы, – вспомнила Инга обволакивающий голос Родиона. – Сейчас просто жилой дом сероватого цвета. Правда, я предпочитаю считать, что он серо-желтый или песочный. Так лучше звучит: песочного цвета дом с огненно-красной крышей». Инга поняла, что не станет расстраивать Родиона, говоря, что для авроров и стены, и крыша старинного дома окрашены в коричневые оттенки рутины с капелькой рыжей радости.
– Символ оккупации чужестранцев, ставший украшением города. И находится он в тупике, который благодаря этому украшению тупиком не является, – бормотала Инга, надеясь, что не забудет позже записать эти строки в блокнот. В происходящем чувствовался знак судьбы, еще одно удивительное совпадение. Но сформулировать его Инга не могла, хотя превращать реальность в слова – ее работа.
Впрочем, сложно подбирать красивые фразы, когда тебя не покидает тревожная дрожь.
– Инга, вы опять отвлеклись.
– Извините. Вы не отвечали, а я заметила интересный объект для статьи…
– Оставьте. Сначала вам предстоит переписать предыдущие статьи.
– Полностью?!
В шипении чувствовался укор.
– Мне не нравится однообразие текстов. Достопримечательность и аура, достопримечательность и аура. И так везде.
– Но…
– Согласен. Маргарита добавила описание австрийской еды. И саму главу сделала похожей на меню. Дворец как торт, дом как эклер.
Инге не нужно было спрашивать, видит ли Константин Валентинович в этом проблему. Разумеется, видит.
Мысленно чертыхнувшись, она рванула дальше по широкой улице. Спасительные ворота сегодня открыты не для нее.
Когда ее вообще последний раз кто-то спасал?
– А черновики по Будапешту – это…
Похоже, Константин Валентинович тоже не всегда мог подобрать описание для своих чувств. Инга не стала ему помогать. Она просто свернула налево.
При упоминании Будапешта хотелось скривиться как после дольки грейпфрута. Наброски для этой главы она буквально выбила у Риты, хотя изначально звонила подруге, чтобы помириться. А потом Рита прислала документ с короткой припиской, от которой веяло арктическим морозом.
– А что скажете про главы Елизаветы? Мне показалось, ее размышления о Люцерне и Амстердаме…
– Отсебятина.
«И конечно, после столь веской и развернутой оценки нужно замолчать», – Инга готова была стонать и кататься по земле от отчаяния. Пришлось ограничиться вторым поворотом налево – ее смущала узкая дорожка между домами впереди. Вдруг и в разговоре настанет момент, когда ее зажмут между стен?
Только пройдя десяток метров, Инга поняла, что за проулком виднелась колокольня Домского собора. А значит, узкая дорожка вела на просторную Домскую площадь. «Ну что ж, мы не ищем легких путей», – вздохнула Инга и остановилась. На глаза попалась витрина антикварного магазина. Почти что музей. Десятки старинных вещиц, в которых сквозь пыль коричневой рутины виднелись чувства, оставшиеся от хозяев. Особенно Инге приглянулись фарфоровые куклы-близняшки. Только аура выдавала, что они пришли из разных домов. У одной в локонах искрились розовые блестки привязанности и ностальгии. Другую окутывало серо-пурпурное отчаяние.