«Фигня твоя статистика», – хмыкнул голосок в голове, когда Антон Павлович сказал, что ни один сорт не похож на «те самые конфеты из Хельсинки». «Но вы не переживайте, Маргарита. Я и не рассчитывал, что вы найдете ту лакрицу. Ее, возможно, и в Финляндии уже не продают».
Третьим пунктом стала колокольня собора Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции. Она же Кампанила Джотто. «Я был там в дождливый день, – поделился с Маргаритой Антон Павлович. – Ни следа знаменитого итальянского солнца. Но вид был великолепный – теплая флорентийская аура на фоне холодного неба».
Маргарита измучила поисковые системы, но не нашла панорамы Флоренции, снятой с колокольни Джотто, где на фоне были бы свинцовые тучи. Впрочем, подобных фотографий Флоренции вообще было мало. Италия – солнечная страна, чтоб ей засохнуть. «Если подумать, я могу туда поехать, – подумала Рита, разглядывая ниши собора с мраморными инкрустациями. – Не хочу, чтобы вышло как с лакрицей. Заодно проверю, это сочетание молочного, хвойного и розового мрамора на фасаде действительно гармонично смотрится? Или это магия Фотошопа?».
«А по-моему, ты так долго глядела на собор, что уже не можешь смотреть ни на что другое», – хихикнула сестренка на границе сознания. Рита усмехнулась. С тех пор как Антон Павлович заболел, они с внутренней Кирой заключили пакт о ненападении. Лишь бы сестра оставалась с ней. После того как Рита поругалась с Ингой…
Впрочем, об этом Маргарита не собиралась думать.
А подъем на колокольню она постаралась забыть. Стоило вспомнить, и возникало желание обидеться на Антона Павловича. За ним следовало ужасное осознание, что она больше не девочка, которая может проскакать двенадцать этажей, лишь бы не опоздать к началу любимого сериала. Маргарита искренне радовалась, что может не делать главу о Флоренции. Потому что для лестниц на колокольне она могла подобрать лишь одно описание: «Изощреннейшая пытка. Каждый раз, когда поднимаешься на следующий этаж, ты веришь, что он последний. Затем видишь следующую ступенчатую спираль и начинаешь молиться. Или материться – зависит от вероисповедания и воспитания».
Вид с Кампанила Джотто почти искупал изнурительный подъем. Разумеется, город с высоты восьмидесяти метров казался макетом – этот эффект можно было наблюдать с любой башни. Но не все башни располагались в Италии. Поэтому не под каждой башней расстилалось полотно импрессиониста – каскад солнечных мазков стен и бордовых линий крыш. И не все итальянские башни стояли в старой Флоренции, где мазки домов упирались в бугры холмов – где-то изумрудные, где-то дымчато-синие. А над городом, будто аромат свежеприготовленной еды, витала аура Италии в преддверии летнего сезона – масляная, апельсиновая, яблочная и кофейная. Маргарита жалела, что ауру нельзя запечатлеть на камеру. И о том, что не пришла на колокольню в дождливый день. Интересно же, как выглядит эта яркая до рези в глазах панорама, когда солнце закрывает непроницаемая пелена серости. Да и температура была бы чуть ниже, чем в плавильне.
«Потрясающе! – сказал Антон Павлович, когда Маргарита переслала фотографии со своими заметками. – В солнечную погоду город будто светится, вы не находите? Наверное, так выглядел бы Лугано, если бы чаша гор не мешала ему расширяться».
Вспоминать о Лугано Маргарита не любила. По крайней мере, не в присутствии Антона Павловича. Тогда Лугано ассоциировался у нее не с яркой панорамой, и не с аурой – озером апельсинового сока, а с чувством стыда за собственный эгоизм. Стыд заставлял Маргариту идти на уступки. Так она согласилась провести в Италии еще несколько дней – вдруг свинцовые тучи все-таки заглянут во Флоренцию?
Через три дня пребывания Маргарита признала, что Флоренция ей нравится несмотря на витавшее над ней ощущение ветхости. Скорее наоборот – Флоренция нравилась ей именно благодаря атмосфере, заявлявшей о многовековой истории города, и прожилкам старой ауры, которые Маргарита находила в самых неожиданных местах. Поднимешь голову, чтобы узнать время у старинных часов возле Санта-Мария-дель-Фьоре – а в стальных листьях, обрамляющих их корпус, запуталась чья-то отцветающая зелень. Наклонишься завязать шнурок у Лождии Ланци – галереи бесценных скульптур, к которым может прикоснуться любой прохожий – а там трещинка с палитрой чужого смущения. Маргарита понимала неизвестного скромника. Полуобнаженный легионер с полностью обнаженным юношей на руках выглядел не как победивший в бою солдат, а как престарелый развратник, готовый заполучить юного любовника любыми средствами. «Не осуждаю, но и не поддерживаю», – сказала Маргарита, прежде чем рвануть к следующему островку тени. Единственное место во Флоренции, где она готова была мириться с выжигающим волосы и мозг солнцем – площадь Микеланджело. Отчасти из-за ауры – здесь даже в асфальте блестели оранжевые кристаллы. Отчасти из-за вида – отсюда череда мостов над рекой Арно напоминала старинные шпалы железной дороги. Но прежде всего из-за еды – купленные здесь панини[2]* в сочетании с бутылочкой пива обладали потрясающим эффектом. Маргарита слышала, что Перони – итальянский сорт, который продавали на площади – горчит. Знала, что равнодушна к алкоголю, который не является вином. Была уверена, что не любит пресное сочетание хлеба, мяса и овощей в сэндвичах. Но стоило усесться на край парапета, свесить ноги в сторону розового сада, посмотреть на изгиб Арно, перечеркнутый мостом Понто Веккьо, надкусить хлеб с помидором и глотнуть пощипывающего язык напитка – и Маргарита начинала любить мир. Обычно она любила мир за отдельные фрагменты – за Ингу, за красивые усадьбы, за пунктуальность транспорта в немецкой части Европы, за память о Кире. Но на площади Микеланджело она любила мир безоговорочно и желала его осчастливить.