Вместе с длиной пауз между мыслями увеличивалась и пропасть внутри Риты. В какой-то момент ей показалось, что от ее тела ничего не осталось. Но нет – просто самолет оторвался от земли, даря пассажирам иллюзию невесомости, которая исчезала, стоило набрать высоту. Однако Рита зависла в невесомости. Она не чувствовала себя, изучая мысли в голове словно облака за стеклом иллюминатора. «Перелет дорогой. Надо было обменять билет и ехать поездом… С другой стороны, что это даст? Две сотни евро? Одна неделя жизни в Цюрихе? Теперь мы мыслим настолько мелко?»
Гнев попытался всколыхнуть сознание, но быстро утонул алой искоркой в стаканчике воды, которую подала стюардесса.
«Да, мы мыслим настолько мелко. Теперь мы экономим на всем. Никаких поездок. Цюрих небольшой, ходим везде пешком – сэкономим на проездном. В почте накопились журналы с купонами – надо наконец-то научиться ими пользоваться. В двадцати минутах от меня вроде был Lidl[5] – закупаться можно там… Боже, какой в этом смысл?»
И что ужаснее всего, она не сможет больше выполнять просьбы Антона Павловича. Сил и времени для умирающего старика ей не жалко, а вот денег… Впрочем, она и денег для него не жалела. Пока они имелись.
Когда Рита стояла возле ленты конвейера, мир казался ненастоящим. И не потому, что смешение кислотно-желтого нетерпения пассажиров, ожидавших багаж, и серого смирения пассажиров, уставших ждать, создавало сюрреалистичный фон. Просто Рита не знала, как ей быть и как относиться к сложившейся ситуации.
Кира молчала. Она не знала, что такое нужда. Если уж быть честной, Маргарита тоже этого не знала. Слишком заботились о них родители, чтобы девочки хоть раз почувствовали, что у них нет денег. Не «нет денег для поездки через полмира на Марди Гра[6]», не «расходы за месяц превысили зарплату», а просто нет денег. Если бы Рита не потеряла сестру, она бы сказала, что ощущение безденежья – самое мерзкое на свете.
А потом на телефоне высветилось сообщение от банка. «Пришли по мою душу?» – спросила Рита, обдумывая, может ли Инга приютить ее, несмотря на ссору.
Высылаю компенсацию. Извините, что не подумал раньше. А.П.Д.
Рита развернула уведомление. Округлившимися глазами посмотрела на округлившуюся цифру на счете.
«Разумеется, получение средств надо отметить их тратой», – ворчал внутренний голос, когда Рита принимала от Антона Павловича инструкции на следующую поездку.
«Мальта рядом с Италией, перелет недорогой, – аргументировала она решение, шагая по аэропорту в поисках нужного гейта. – К тому же на следующую неделю обещают облачность и дожди».
«Ве-е-е-е-ерно. А с точки зрения статистики, хотя бы в одной упаковке из пятнадцати должны быть конфеты со вкусом той самой лакрицы, – парировала внутренняя Кира. – Между прочим, почему ты их не выкинешь? Все равно же не ешь».
«Антон Павлович отдал мне всего одну упаковку. Может, и съем. Да и нехорошо это», – возразила Рита. А потом удивилась тому, что сказала. Кира тоже растерялась и не стала ее подначивать.
Перелет прошел в тишине. Видимо, им с подсознанием нужно было осмыслить слишком много.
«Зачем я так стараюсь? Антон Павлович мне не родственник и не друг. То есть мы в хороших отношениях, а не просто обмениваемся открытками на Новый год. Но это не то же самое, что у нас с Ингой».
Рита не заметила, как начала кусать губы – вредная привычка, от которой она отучилась еще в университете. Впрочем, все логично. Рита избавилась от нее вскоре после знакомства с Ингой. Теперь, когда их отношения дали трещину, дурацкая привычка пролезла сквозь образовавшуюся щель обратно в сознание.
Рита снова закусила губу. Поморщилась, когда на языке стало солоно от пота. Если в Италии Рита за день могла зажариться на солнце, то в мальтийском пекле она сварилась за пару часов. Усилием отвлекая себя от невыносимой жары, она вернулась к размышлениям.
«Наша связь с Ингой гораздо прочнее. Если Инга предложит помириться, я соглашусь. Может быть, даже сама позвоню… В любом случае мы помиримся. Но если бы Антон Павлович сделал… Повел себя…». Рита поняла, что не может представить, за что могла бы обидеться на чудаковатого, но добродушного старика. «Все равно, принимать от него извинения было бы тяжело. А сама извиняться я бы не стала. Хорошо, что Антон Павлович не такой… Но все-таки, почему мне хочется ему помочь? Не просто помочь – угодить, загладить… Что загладить? Не вину же!»