– Лизунь, все нормально?
Отец был единственным, кто не пытался взять Лизу за руку, погладить по плечу, или как-то иначе влезть в ее пространство. А еще в его ауре никогда не смешивались цвета – например, сейчас бледно-синяя тревога и пепельно-серая усталость чередовались на рубашке полосами.
В такие дни как сегодня Лиза готова была броситься отцу на шею в приливе благодарности.
– Все отлично, папа, – сказала она почти искренне.
Тревожная желтизна теперь мерещилась Лизе в каждой комнате, а позолоченные тарелки, рамы и вензеля на стульях только усугубляли картину. Хотелось выбежать на воздух и рухнуть на траву, глядя в безмятежно голубое небо, а всем проходящим говорить, что она инсценирует главу про Аустерлиц из «Войны и мира». Но приходилось оставаться в доме и делать вид, что все хорошо. Вряд ли кто-нибудь оценит ее попытку изобразить раненого Андрея Болконского. Мать Лизы даже поймет не сразу и оттого рассердится еще больше. «Ну почему она такая?!» – подумала Лиза, обрывая мысль раньше, чем на ум придет какое-нибудь мерзкое определение.
Перед глазами расплылось кровавое марево. Впервые в Лизиной жизни. Она пошатнулась, упала в чужие объятия. С запозданием поняла, что красный цвет не иллюзия. Просто они зашли в комнату, где обои были коралловыми, обивка мебели вишневой, а узор на ковре багровым.
– Лиза, тебе опять нехорошо? – шепнул Максим, не убирая рук.
– Что значит «опять»?
– Ну…
Максим ослабил хватку, и Лиза отскочила от него, пряча смущение за холодом.
– Как тогда, в Брюсселе. Да и в Амстердаме тебе было не по себе. Мне Ленка рассказывала.
«Предательница!»
– Все нормально, я просто споткнулась, – Лиза демонстративно пнула ковер.
– Аккуратнее, пожалуйста. Не повредите экспонаты, – елейно произнесла экскурсовод, и Лиза представила, как эта женщина душит ее сахарной ватой.
Как только группа пришла в движение, сквозь поток пролезла Яна Евгеньевна.
– Что у вас случилось?
– Ничего, мама.
– Да ну? А почему экскурсовод ругается?
– Я об ковер споткнулась. Вот и все.
Яна Евгеньевна кивнула, каждой складкой на лбу выдавая, что не верит дочери. А потом повернулась к Максиму:
– Ты ведь одногруппник Лизы? Приглядывай за ней, пожалуйста, а то она бывает очень рассеянной. Спасибо.
«Может, уронить стул, и меня выставят вон?» – мысленно простонала Лиза, пока губы кривились в фальшивой улыбке.
– Я, конечно, присмотрю. Но, по-моему, Лизе это не нужно.
Бусы Яны Евгеньевны из белых превратились в пунцовые.
– Я не имею в виду, что Лиза как ребенок. Просто она у нас творческая личность, в облаках витает. Не замечал за ней такого на занятиях?
«Мама!»
– Эм, да, бывает…
«Максим!»
– Так вот, поэтому…
– А здесь представлены личные вещи Михаила Юрьевича. Его дорожная шкатулка и печатка, а также листы из его рукописей.
– Я должна это увидеть! Вы не против? Спасибо! – оттараторила Лиза, бросаясь к рабочему столу, около которого выстроились остальные посетители. Заметив ее в опасной близости от экспонатов, экскурсовод нахмурилась. Лиза завела руки за спину. Экскурсовод не знала, что эта поза повышает шансы Лизы не удержать равновесие и упасть, а потому успокоилась.
Пока экскурсовод рассказывала про первые шедевры знаменитого поэта, Лиза вперила взгляд в стол. Аура предметов давно потеряла густоту, превратившись в полупрозрачный кокон, который лишь местами прорезала свежая отметина – наверняка, усталость и раздражение уборщиц, приводящих дом в порядок. Хотя как можно злиться, когда ты прикасаешься к раритетам двухсотлетней давности, Лиза не понимала. Забыв, что хотела уехать из унылой усадьбы, она вглядывалась в вещи поэта, умевшего даже смертную тоску превратить в увлекательные главы «Тамани».
Ярче всего светились черновики – синеватые завитки и перечеркнутые строчки до сих пор окутывала малиново-белая аура. «Интересно, это раздражение и восхищение? Страсть и восторг? Вдохновение?»
«Как вообще выглядит вдохновение?» – размышляла Лиза, пока экскурсовод устраивала группе квест «Пройди по узкой крутой лестнице не оступившись». Лиза легко справилась, не заметив отца, Лену и Максима, которые пристроились за ней для подстраховки. Экскурсовод описывала быт прислуги, группа дружно ахала, представляя, каково ютиться в крохотных комнатах вдесятером, а Лиза продолжала напрягать память. Она ведь наблюдала за тетей, пока та работала над статьями. Что тогда происходило в ее ауре? Лиза не знала. Вернее, забыла. Однажды она заметила, что Инга светится, стуча пальцами по клавиатуре, и спросила, чем тетя занимается. А потом были долгие рассказы о том, как превращать отдельные события в цельную картину, как выбирать емкие слова, и как описывать свою жизнь так, чтобы проникся даже австралиец, живущий за тысячи километров отсюда. С того дня Лиза смотрела не на тетю, а на экран перед ней. За собственной аурой во время работы Лиза тоже не следила. Зато эмоции в моменты, когда ей «не писалось», она знала прекрасно. Немного красного – «Опять ничего не выходит!». Полоска синевы – «Я должна написать, и притом хорошо, и почему у меня не получается?!». Разумеется, капля черноты – «Я не могу, я не справлюсь, я никудышный автор». И фон из желтых разводов – «Да напишись ты уже, мне нужна всего пара строчек!».