«Соберись! Ты обещала себе, Родиону, Рите и Лизе! Ты столько раз повторяла себе, что хочешь избавиться от тревоги, что хочешь счастья, так что тебе мешает просто быть спокойной и счастливой?!»
– Но если между текстами нет единообразия, книга получится…
– Книга не будет хаотичной, если ты об этом, – констатировала факт Регина.
– Или ты имела в виду нечто иное? – уточнила Дарина, подбадривая Ингу улыбкой. Не помогло.
– Нет. Именно это.
– Тогда поясню. Я ничего не планировала для Рэй, потому что не знаю, будет ли она участвовать. Если твоя третья авторка согласится, Рэй может разве что оставить комментарии. Но я пока не уверена. Короче, когда утвердим команду авторок, тогда и будем планировать. Согласна?
Инга знала, что должна согласиться, но не могла выжать из себя ни звука. Аура цвета чернил и сирени оплетала с головы до ног и оставляла следы в тени. Москва с ее палитрой оттенков могла растворить это пробирающее до мурашек сочетание. Но, как назло, от шумной проезжей части они дошли до Кузнецкого моста. Точнее, не до моста – каменный перешеек через Неглинную реку давно исчез. А до улицы, которая уже не помнила, какой древней историей обладает. Отметины многовековых трудов и переживаний закрыла кислотная пленка из радости и зависти. Инга попыталась вспомнить, как выглядит улица по вечерам – заветное время, когда ею можно любоваться вслед за Никольской. В свете фонарного золота вереница двухэтажных домиков превращалась в иллюстрацию к сказке: белые наличники и яркие фасады, будто сделанные из пряников и глазури. Тень скрывала невзрачные коробки кондиционеров, неоновые вывески сливались с сиянием уличных ламп. Тогда можно ненадолго забыть, что сейчас двадцать первый век. И брусчатка под ногами казалась частью улицы, а не подделкой под старину, и свежая краска на стенах мешалась с дымкой ауры – где-то серой, где-то коричневой, где-то синей, но всегда живой.
Днем от искусственности было не отвертеться. Инга смотрела на забитую бутиками, переделанную веком потребления улицу и видела только красивые фасады. В их глубине пряталась история. Но путь к ней преграждали слои глянца и обыденности.
Иронично, что именно на этой улице они вели странный разговор, где правда запуталась в слоях недомолвок и недопонимания.
– Да, как вариант. Но посмотрим, как в итоге пойдет, – щебетала Дарина, когда Инга вернулась в реальность. – Если нет, то будем придумывать. Мы люди креативные, выход всегда найдем.
«Удивительно, как можно услышать три предложения и не уловить ни намека на суть беседы», – подумала Инга, чувствуя, как повязку на шее жжет от раздражения. Зачем она только надела чокер – украшение, в названии которого кроется боль и недостаток кислорода[4]?
Потому что Родион увидел его на фотографии – той, где Инга и Рэй еще любили вжиматься друг в друга, словно в уютные подушки. И сказал, что Инге идет. Что эта синяя лента делает ее похожей на благородную герцогиню.
Инга выдохнула.
Чокер никуда не делся, но дышать больше не мешал.
– Дарина, извини, что меняю тему, но давай определимся, работаем мы над путеводителем или нет.
Дарина обменялась взглядами с Региной, и Инге снова показалось, что она уперлась в глянцевый фасад, где реальность прячется за толстым стеклопакетом.
– Но мы же решили, что работаем. Или нет?
– Мы об этом не говорили.
– Но это было очевидно.
«Тебя не спрашивали, Рэй».
– Мне неочевидно.
Обмен взглядами, отблески настороженности в ауре. «Не испорти сделку, говори что хочешь, но не сломай сделку!»
– Извини, если прошу проговаривать самые простые вещи. Но с редактором в «ФОР» мы разошлись из-за недопонимания. Я не хочу, чтобы это повторилось, – пояснила Инга, не давая себе сдернуть впившийся в шею чокер.
«Говорить что хочешь, не означало рассыпаться в извинениях. Тебе не за что извиняться. Это они говорят такими загадками, что аврор не разберется. А одна из них еще и выступает за открытость».
Инга вскинула голову, решив поверить внутреннему голосу. Взгляд натолкнулся на пятиэтажное здание длиной в небольшой квартал. Белые желоба на фасаде делали его похожим на домик из молочного шоколада. Если бы не растянувшаяся на четыре этажа вывеска «Театр Московская Оперетта», Инга бы не подумала, что оно чем-то отличается от сотен других старинных зданий столицы. Зато на программках театр выглядел эффектно: резкие линии фасада, сходящиеся к утопленным в нишах окнам, черно-белый узор. «Нарисовать и написать можно что угодно, а доказать на деле удается не всегда», – подумала Инга, вновь ощущая сходство атмосферы, окружавшей разговор, и место, где он велся.