Почувствовав на губах кривую усмешку, Маргарита чертыхнулась. Она никак не могла заинтересоваться городом или хотя бы позаимствовать капельку воодушевления у Антона Павловича. «Продолжу в том же духе, и придется ехать на фестиваль в Мюнхен – проникаться человеколюбием в толпе пьяных немцев». Маргарита надеялась, что мысль о жуткой поездке заставит взглянуть на площадь в более позитивном ключе. Что ж, надеяться она могла сколько угодно.
– Заметили голубые и синеватые пятна в правом крыле? – спросил Антон Павлович, заметив, что Маргарита уже пять минут не сводит взгляда с ратуши. – В рабочее время они часто там кружатся. До сих пор гадаю, кто ж там постоянно умиротворение и облегчение испытывает.
Маргарита хотела ответить, в каком месте постоянно испытывают облегчение и умиротворение. Могла даже намекнуть, что оно начинается на букву «т» и ею же заканчивается. Но шутка вышла бы примитивной и грубой. В царстве празднично апельсиновой и благоговейно золотой ауры она казалась неуместной.
– Боюсь представить, что нас ждет на озере.
– Ничего, чего стоило бы бояться, – улыбнулся Антон Павлович, и по его шляпе пробежала алая искорка. Неужели страсть? Или предвкушение?
– Пойдемте, скорее же, – казалось, старик сейчас схватит Маргариту за руку, настолько ему не терпелось выйти к берегу.
Когда они вынырнули из-за зеленых насаждений, Маргарита не поняла волнения своего спутника. Да, красивое озеро с красивыми бликами. Да, изобилие бело-золотой и оранжевой ауры – на возвращавшемся к причалу прогулочном кораблике она и вовсе отдавала алым, напоминая итальянский апероль. Вот только апероль, несмотря на чарующий цвет на стыке апельсинового и алого, имел горький привкус. И Маргарита не сомневалась, что у этой красоты тоже есть своя горечь. Например, она надоедает через час, а других достопримечательностей в Лугано нет. Или стоит сместиться на сотню метров, как вид становится невзрачным.
– Вам нравится? – спросил Антон Павлович. Глядя на его сияющую от радости ауру, Маргарита не решилась соврать. Несмотря на наивность и легкие чудачества, старик ей нравился, и она не хотела его огорчать.
– Я много путешествовала, Антон Павлович. Видела Женевское озеро – и с французской, и со швейцарской стороны. И на озеро Гарда меня отдыхать приглашали. А уж тур по Норвежским фьордам…
– Не хочу умалить достоинств других озер или скандинавских заливов. Но ведь каждый водоем прекрасен по-своему. Посмотрите – и как аврор, и как эстет, и как обычный неискушенный турист…
Совместить три сущности в одном человеке было невозможно, но Маргарита не стала об этом говорить.
– Озеро – округлая чаша. Цвета как из детской книжки – сочные, яркие, разные. В лучах солнца озеро будто залито жидкой платиной – серебро будет слишком дешевым материалом для этой красоты.
Маргарита окаменела.
– А окаймляющие его горы, зеленые стенки чаши? Это же настоящие… Ой, с вами все хорошо?
– Да. П-продолжайте.
Антон Павлович подступил ближе – впервые за время их знакомства. Заглянул Маргарите в глаза, хотя что он мог рассмотреть из-за тонированных стекол своих очков – неясно.
– Кажется, вы не больны. Но если станет плохо, говорите. Солнце в Лугано светит по-южному, вы не заметите, как перегреетесь.
Маргарита даже не задумалась, с чего бы Антону Павловичу оценивать ее состояние, словно он профессиональный врач. В голове эхом отдавались его слова об озере.
– Разумеется. Вы говорили про горы вокруг Лугано. Можете рассказать еще?
– Конечно-конечно. Как я говорил, горы напоминают стенки чаши, покрытые зеленым настилом. Даже поднимающиеся от берега поселения его не портят – наоборот, вплетаются в заросли, словно узор. Мы поднимемся на одну из вершин, и вы сами увидите. Про ауру поговорим там же – сейчас перед вами лишь нагромождение желтых и оранжевых лент, но с высоты они превращаются в ковер.
Последний раз Маргарита ощущала трепет во время чужого рассказа, когда жила у бабушки с дедушкой. У них стоял старый виниловый проигрыватель, а в коллекции пластинок нашлись записи детских книг. Особенно маленькой Рите нравился «Старик Хоттабыч». Ее завораживал мягкий голос рассказчика, виртуозно отыгрывавший и чудака-джинна, и советского мальчика Вольку, и не забывавший добавить иронии в повествование. Маргарита могла слушать часами, пока Кира не растолкает с просьбами поиграть на улице. Или пока не придет мама, после целого дня в школе нуждавшаяся в тишине.