– Ты неплохой человек, Инга. Просто не то золотце и ангел, каким пытаешься казаться.
Иронично, но в этот момент за спиной Регины вспыхнул медный диск: несколько девушек вышли из-за угла театра, о чем-то смеясь.
– Я могу с этим жить. Могу общаться с тобой, даже поработала бы вместе, дай ты мне шанс.
Бледнеющая аура Регины снова вспыхнула кроваво-красным. Запоздало – как и всегда в этот день – Инга вспомнила, что этот цвет может означать страсть.
– Но к Дарине с этим лезть не позволю. Она считает тебя честной и ответственной.
– Я такая и есть.
«А ты со своей новой «дружбой» влезла в мою сделку!» – крикнула бы Инга, не давись она сиреневой аурой.
– Врешь сама себе. Сколько раз ты взваливала на себя гору обязательств из гордости, а потом сваливала их в кучу, потому что не смогла донести?
Рэй провела по воздуху рукой, будто отклоняя попытки Инги найти ответ.
– Короче, скажи Дарине правду. Скажи, что тебе больше не нужна ее помощь, и она может сосредоточиться на чем-то еще.
– Например, на вас?
Аура Регины пошла красно-желтыми иглами.
– Я имею в виду, на вашем проекте. Вы ведь что-то собираетесь делать вместе. Верно?
– Мы много чего собираемся делать, – отрезала Регина.
– И чего вы тут застряли? Нам сегодня в другой театр. И до начала всего полчаса, кстати, – окликнула Дарина.
– Тридцать восемь минут, – поправила Инга, опустив голову к экрану телефона.
– Все равно надо поторопиться.
Рэй улыбнулась Дарине и вернулась вместе с ней на широкую улицу.
Инга осталась на месте. Нашла на карте название театра, оказавшегося вовсе не белым, а бледно-зеленым – словно мятный чай разбавили до самого светлого оттенка. «Московский художественный театр им. А.П.Чехова», – прочитала она и засмеялась. У его стен – нежных и теплых благодаря окружавшей их ауре восхищения – ей пальнули в грудь из ружья. В метафорическом смысле, но боль казалась настоящей. А уж насколько тонко жизнь посмеялась над ее страхами и ожиданиями. «Ирония, достойная мастера», – вздохнула Инга и поспешила вслед за Региной.
На то, чтобы собраться с силами для разговора с Дариной, у нее была отсрочка в два с лишним часа. «Не мюзикл же я буду слушать», – кисло усмехнулась Инга, поднимаясь по ступенькам Московского театра мюзикла.
Здание никак не отреагировало на ее мысли. Коробку из стекла и бетона заливало нервной аурой с пролегающей по обе стороны от театра дороги. По массивной лестнице – будто сложенный гармошкой подиум – стекали лужицы столичных эмоций. Красный, синий, фиолетовый и немного зелени – для контраста. Слабое напоминание о том, что в жизни не все так плохо.
Инга усмехнулась еще горше и чуть не сдернула с шеи чокер. И неважно, что говорил о нем Родион.
Родион… С таким именем надо старушек рубить, а не показывать туристам Прибалтику. Кто бы ни назвал так ее любимого экскурсовода, обладал извращенным чувством юмора. «Может, тоже побывал в театре и проникся», – хмыкнула Инга, заметив в фойе плакат рок-оперы «Преступление и наказание». Заодно стало ясно, о каком пресловутом «пин» говорила Дарина.
Над фойе – светлым, вопреки сероватым внешним стенам театра – прозвучал второй звонок, и Ингу втащили в зал. Сидели далеко, но тем лучше. Инге хватало волнений, не стоило добавлять к ним огорчение от плохой игры артистов. Точнее, игра могла быть хорошей, даже великолепной. Но это будет лишь игра.
«Один раз мне повезло посмотреть «Преступление и наказание», которому я поверила. Не может же мне повезти опять?»
Забавно, но первое слово, которое произнес главный герой, было «опять». Только Инга думала об этом с надеждой, а он с отчаяньем. И тревогой. Столько тревоги – за себя, за мир, за свое определенное и в то же время шаткое положение в иерархии мира. Тревога играла синюшными тенями на лице артистов, когда сверху нависла огромная плита декораций. Тревога и нетерпение молниями носились в такт с ансамблем, жутким в своей пестроте и слаженным в своей хаотичности. Тревога и боль заползали даже в голоса, вынуждая – или подсказывая – выдать хриплый вскрик вместо чистой ноты, когда Раскольников решался на убийство старухи.
Тревога была связующей нитью между Ингой и спектаклем. И через эту нить она…
Она не знала, как это назвать. Глядя на творящийся на сцене идеально отрепетированный хаос, она чувствовала, как мысли складываются в единую картинку. Слушая пронзительные ноты и непредсказуемые мелодии, она яснее понимала, что должна сделать – с Дариной, с Ритой, с Лизой, с Региной. И наконец, видя узор эмоций на сцене – дрожащий, подернутый синевой, но слишком красивый, чтобы быть подлинным – она верила.