Инге показалось, что перед глазами взорвался фейерверк из красок.
Поморгав, она поняла, что смотрит на стену, выложенную разноцветной смальтой[1]. Так сосредоточилась на схватке с редактором, что не заметила, как пришла в Мозаичный дворик. На Ингу смотрел барельеф девушки – сине-лиловая кожа, горящие багрянцем волосы. И нет, это не аура. Просто кусочки матового стекла. Однако Инга ощущала с каменной девушкой невероятное родство.
– Константин Валентинович, что вы решили по поводу Маргариты? Оставите ее в качестве соавтора? Под мою ответственность?
– Под твою ответственность.
– Спасибо.
Прошло еще долгих десять секунд, и редактор отключился. Инга осталась стоять напротив яркой стены.
«Основное панно – впечатление, будто взорвался радужный вулкан, и кусочки красок выплеснулись наружу, приняв форму людей, волн, русалок и ангелов. Когда лава застыла, ее корка потрескалась и распалась на фрагменты мозаики», – писала она в блокноте. Слова давались с трудом, хотя застывшему калейдоскопу можно было посвятить целую страницу, в деталях описывая, как светится смальта в лучах солнца, выглянувшего после дождя.
Ингу неожиданная немногословность тревожила, но не удивляла. Мозаичный дворик представлял собой антипод обычных дворов. Здесь прохожий увидит скамейки с алыми гривами львов; фонтан, где вода течет по каскаду застывших капель – белых, синих, зеленых – и оказывается в бассейне иссиня-черных ростков; второй фонтан, где серебрится ребенок в объятиях матери, и волны белизны отгоняют от них багровые лепестки. Аврор же будет смотреть на пелену орехового – самый чистый оттенок трудолюбия, которую обрызгали оливковой гордостью и золотым восхищением. «Изнанка реальности», – пометила Инга в блокноте. Поставила жирную точку.
Она стояла посреди фейерверка, из которого вылепили силуэты людей, животных и волшебных существ. Она пришла в место, существовавшее, чтобы радовать глаз. Но ее глаза норовили закрыться, только бы ненароком не заметить сине-черную тень, струящуюся из-под ног. И, пожалуй, эта причина была важнее скудной расцветки ауры.
– Я ведь держалась, – шептала Инга, пробегая мимо покрытых цветной коркой ангелов. – Я ведь сохраняла спокойствие. Старалась не унывать. В конце концов, это всего лишь звонок от Вдовина. И прошел он неплохо. Лизу приняли, Риту оставили. Конечно, не заработай Ритка репутацию капризной истерички, ничего бы…
Инга замерла, боясь шагнуть дальше. В мыслях и словах она уже зашла далеко.
«Рита – капризная? Рита – истеричка? Рита первые полгода после смерти сестры ходила как робот. И все равно неплохо писала. Да, сорвалась пару раз на редакторов, с кем не бывает. Я столько раз чуть не срывалась, да и сегодня тоже…»
Инга ускорила шаг. Чем скорее она окажется в Летнем саду – ее главном источнике покоя во всем Питере – тем быстрее из ауры исчезнут черные кляксы, а из головы – злые мысли.
– Рита – прекрасный человек, пусть и со своими чудачествами. Я ее подруга и опора со студенческих лет. Она не заслужила, чтобы я говорила о ней так грубо.
Слова казались стишком, который не понимаешь, но отчитываешь ради хорошей оценки. На языке стало горько.
«Но предупредить Риту не помешает. Пусть будет осторожнее с Вдовиным. Да и в целом постарается быть сдержаннее в общении с издателями».
Инга открыла почту. Как на заказ – два новых письма – от Риты и Лизы. Инга решила не открывать их, пока не окажется в саду. Там, среди шелеста листвы и журчания воды, в царстве небесно-голубой и изумрудно-зеленой ауры ее не смутит даже вселенский потоп.
Любовь к Летнему саду Инге привили сестры Сургановы. Правда, они предпочитали дальнюю часть сада. Здесь не было ни трогательно хрупких скульптур, ни фонтанов с изящным полетом струй, ни укрытых листвой беседок, ни прилагающихся к каждой скульптуре, фонтану или беседке туристов. Кира пристраивалась у ограды Карпиева пруда, чтобы наблюдать за соперничеством голубей и уток. Рита забиралась в дальний уголок аллеи, где от чтения отвлекали только падающие с деревьев листья и редкий дождик.
А вот Инга любила Первый летний сад, выходивший воротами к Неве. Причем, как ни странно, именно за скопление туристов. Инга обожала наблюдать, как люди вбегают внутрь – запыхавшиеся, настороженные, готовые до смерти защелкать каждую статую из фотоаппарата. Ей нравилось видеть, как пульсирующая краснота и нервная желтушность исчезают из их ауры – будто их смывают брызги фонтана. Летний сад не терпит агрессии и страха и стремительно их изгоняет. Если же человек не отбросит суетливость, он просто не выдержит медленной прогулки по аллеям и умчится прочь, к более ярким достопримечательностям.