Когда Маргарита завернула за угол дворца, Керстин нигде не было. «Неужели спустилась в нижний парк? Нет, она не настолько быстрая, – взгляд упал на вход в кассу. – Если только она не решила, что мы идем в музей Бельведера, а не просто гуляем вокруг дворцов».
Чертыхнувшись, Маргарита побежала внутрь. Керстин она поймала возле кассы:
– Ти пришла воврэмьа! Йа только что взьала нам билэти!
«Зачем?! За что мне все это?!».
– Я не очень люблю картинные галереи, Кристина.
– Ти била просто бэс хорошэго гида!
«А ты, значит, хорошая. Хороший гид с плохим русским», – мысленно ворчала Маргарита. Но высказать недовольство в лицо она не смогла. Светлая аура Керстин напоминала ауру Антона Павловича. Маргарита не хотела запятнать ее обидой или огорчением.
«В конце концов, Вена – город искусства. Было бы странно не включить в путеводитель хотя бы одну галерею», – уговаривала себя Маргарита. Дышать стало чуть легче. Но она все равно старалась ничего не касаться – не хотелось видеть, как по пухлым херувимам, держащим лампы над белоснежными перилами, тянутся болотно-зеленые и ядовито-красные щупальца.
– Schnell, schnell! We’ve got two galleries ahead![2] – окликнула ее Керстин со следующей площадки.
– Ich gehe, ich gehe[3], – пробормотала Маргарита, втайне радуясь, что от переизбытка эмоций ее спутница оставила русскую речь.
На картины Маргарита не смотрела. Она знала, что не увидит полотна под слоями ауры, а если попробует, то заработает мигрень. Когда она приехала в Вену впервые, ее это все еще огорчало и казалось ужасно несправедливым. Она даже ссорилась с Кирой по этому поводу. Почему ее младшая сестра, которая может оценить и палитру цветов, и наслоение мазков, и даже игру света на густо закрашенном холсте, перебегает от одной картины к другой, будто стрекоза из басни? Почему не останавливается, чтобы разглядеть полотно в деталях, а главное – чтобы описать его невезучей сестре, которой остается разглядывать копии в книжках и интернете?
«Рита, я с удовольствием помогу тебе с чем угодно. Кроме изучения огромных холстов, измазанных краской. Особенно если они старше меня больше, чем на сотню лет. Что там смотреть? Словил ощущение и идешь дальше».
«Словишь тут ощущение, как же», – Маргарита перевела взгляд на одно из полотен. Судя по подписи, это был знаменитый портрет Наполеона, где французский император указывает путь на вершину, поднимая коня на дыбы для рывка в горы. Маргарита знала об этом из альбома, который так и не выбросила после поездки в Австрию. Но сейчас она видела только бутерброд анфас – вытянутый холст, на котором толстым слоем размазали апельсиновое, горчичное, оливковое и сливочно-белое масла. И немного золота – то ли проблески золоченой рамы, то ли чье-то искреннее восхищение работой Жака-Луи Давида.
Впрочем, с картиной на соседней стене Маргарите повезло немного больше. Сквозь розовато-рыжую, почти закатную, дымку проглядывало голубое небо с завитками облаков, изумрудный цвет раскидистой кроны и алое платье присевшей под деревом женщины. «Die Breite Föhre, – прочитала Маргарита. – А! Знаменитая Широкая сосна из Венского леса». Обведя взглядом стройный ствол, она улыбнулась: «Красивое было дерево – столько зелени. Даже на нарисованную копию смотришь, и на душе светлеет». Не удержавшись, Рита коснулась рамы кончиками пальцев – по золотистым завиткам побежали голубые искры умиротворения.
На этом удача Маргариты закончилась. В следующем зале их ждали полотна Климта вместе с желто-белым смогом. И причина была вовсе не в золотом шедевре мастера – «Поцелуе», где юноша и девушка делают что угодно – томно прикрывают глаза, склоняют друг к другу головы, сплетаются в объятии – но только не целуются. Похожая на смог аура исходила от группы туристов, в которой мгновенно затерялась Керстин. Маргарита лишь изредка видела, как мелькают среди густых клубов ее янтарно-оранжевые очки.
«Интересно, откуда в ней столько света? С Антоном Павловичем все понятно. Умудренный опытом пенсионер, много путешествовал. Даже если в молодости он был едкой злюкой, с годами научился быть добрее к людям. Но Керстин моя ровесница. А ведет себя как наивная девчонка».
«То есть как Кира», – раздался звонкий голос в голосе.
«Вовсе нет! Кира была другой! Кира…»
Маргарита осеклась – поток мыслей ударился о запруду. У них с Кирой не было такого разговора. Сестра в принципе не говорила о себе в третьем лице, считая эту манеру странной: «Зачем говорить так, будто ты – это не ты? Взглянуть на себя со стороны это не поможет».
Маргарита отвернулась к окну. Вид зеленеющего парка с бело-голубыми фонтанами действовал успокаивающе, возвращая мысли в стройное русло.