Она знала это сочетание эмоций. Такие же цвета бурлили на одежде дяди, когда он высказывался против засилья татар, армян и «прочих нерусских» в их городе. Эта краска наверняка покрывала расистов во время их пламенных речей – экран не передавал ауру, но Маргарита была уверена, что она именно такая. Но чаще всего Рита видела эту пляску ледяных красок на согражданах, которым признавалась, что у нее есть СВАМО.
«Не думала, что увижу эту ауру снова. Тем более в сердце просвещенной Европы. Тем более у племянницы добрейшего аврора на свете». Пальцы закололо. Рите не нужно было смотреть, чтобы знать, что от ее ладоней брызжут багровые капли с примесью болотной зелени – помимо гнева, она не могла не испытывать к Керстин толику презрения.
– Твой дядя тоже аврор, – хмыкнула Рита. – Неужели он никогда не рассказывал, как видит мир?
– Брат моэго отца, – стыд проступил не только в ауре, но и на лице Керстин – в виде пунцовых пятен на щеках. – Он своэобразний чэловэк. С ним трудно обсчаца. Трудно понимат, что он хочэт, зачэм делаэт это, что делаэт.
«Своеобразный – слово-то какое. Скажи прямо, не мнись как европейка: ты считаешь дядю сумасшедшим».
– А меня ты тоже считаешь своеобразной? – под конец Рита не удержалась от кислой гримасы. Керстин заерзала.
– Ich bin nicht sicher. Mein Onkel und du benehmt euch sehr[8]…
Она осеклась и замахала руками:
– Йа нэ думайу, что ви больниэ или с вами что-то нэправильно! Нэт-нэт! Просто ви оба отличаэтэс от большинства.
– Разумеется, – Маргарита поднялась из-за стола. Возвышаясь над Керстин и ее растерянным взглядом, она достала кошелек; отсчитала купюры, мигом окрасившиеся в воинственно алый цвет; разложила их веером на столе, залив дорогое дерево красной аурой; убрала кошелек и зашагала к выходу.
– Была рада знакомству. Увидимся в отеле. Может быть.
– Рита, йа обидэла тебьа?
При всей вежливости ее речи, в интонации Керстин ощущалась просьба: «Скажи, что все в порядке. Облегчи мою совесть».
– Конечно, нет, – Маргарита расплылась в язвительной улыбке. – Ты ничем меня не обидела. Я просто хочу осмотреть городской парк, а таскать тебя за собой уже неловко.
– Йасно. Тогда йа жэлайу тэбэ хорошуйу прогулку.
– Благодарю.
Маргарите не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как лиловый в ауре Керстин сменяется бирюзовым цветом облегчения. «В конце концов, она ведь не актриса и не психолог. Она всего лишь человек. Вежливая европейка, которая никогда не скажет постороннему в лицо, что он посторонний. И неважно, кто у нее дядя».
Маргарита неслась по улице, словно лезвие взрезая неспешный поток прохожих. Пальцы жгло от ауры негодования, в груди пекло от досады и разочарования. Воспоминания обо всех мелких неудачах, накопившихся за день, вспыхнули в голове, пожирая чувство спокойствия: «И старый город не посмотрела, и впечатления об опере не обновила. Даже музыку в Шварценберге не послушала! Зато поглазела на клубы ауры вокруг Климта – счастье-то какое! Ах да, еще развлекла дуру-немку с дурными предубеждениями против авроров! А ведь ей и в голову не придет, что она может ошибаться!».
«Тебя тоже собственные дурные предубеждения не смущают».
– Заткнись, – прошептала Маргарита, сама не зная, чей голос звучал у нее в голове. Антон Павлович не был так прямолинеен. Инга не была такой грубой. Кира… не говорила ей такого. Но могла бы.
«Я поехала сюда ради тебя! Можешь уделить мне хоть немного времени в качестве благодарности?»
«Почему ты такая черствая? Думаешь, мы с Ингой всегда будем заглаживать твои ссоры?»
«Еще одно слово, и я решу, что в вашем расставании виноват вовсе не Тимур».
– Заткнись же!
Маргарита отчаянно замотала головой. Обхватила голову руками, боясь открыть глаза – страшно было увидеть черное полотно, как тогда, незадолго до встречи с Антоном Павловичем.
Под веки пробивалось свечение – зеленое и голубое. Зелень и небо. «Пожалуйста, скажите мне, что я дошла до городского парка».
Рита медленно открыла глаза. Через дорогу ей махали кронами зеленые деревья, укрывающие очередное кремово-белое венское здание. Кажется, это был местный концертный зал. «Стройный ряд окон и дверей, обрамленных колоннами, – говорила она, подступая к постройке. – Изящные розетки между арками окон. Миниатюрный второй этаж с чередой статуй вдоль крыши. Маленький торт в кондитерской под названием Вена». Без искреннего энтузиазма слова казались пошлыми, излишне вычурными. Маргарита заставляла себя их шептать, заставляла мозг думать о красоте лепнины и мягкости изумрудно-небесной ауры. Она сейчас даже в любви к траве готова была признаваться, только бы не увидеть черноту перед глазами.