Она опустила взгляд на одежду. В глазах зарябило от ярких полос – медовых, лимонных, апельсиновых, янтарных, салатовых и – кто бы мог подумать – розовых. Тонкий след цвета молодой розы тянулся вдоль ключиц Максима, сворачивая клубком у сердца.
Лиза чуть не споткнулась. Удержали руки Максима – сильные, как у настоящего мужчины. В голове разом всплыли все любовные романы и фанфики, где героиня оказывалась в объятиях возлюбленного. «Может, я действительно нравлюсь Максиму? – думала Лиза, вглядываясь в розовый комок. – Может он ответить взаимностью, понять меня и принять?»
– Лизка, с тобой все в порядке? – осторожно спросила Лена.
В первую секунду Лизе очень хотелось зашипеть, отмахнуться от подруги. Но она быстро поняла, что все это время разглядывала грудь Максима. И ведь не объяснишь, что изучала цвета ауры, а вовсе не рельеф мышц, проступающих под футболкой.
Лиза помотала головой, прогоняя романтичные цитаты из головы. Какой к черту рельеф? Футболка у Максима свободная, не видно под ней ничего. А если и видно, то Лиза проверять больше не собиралась.
– Да, нормально. Голова слегка закружилась.
Лена внимательно оглядела подругу. В ее ауре мигом закружились спирали страха, окрашенные в серо-синий индиго. На Максима Лиза стеснялась смотреть. Хотя втайне надеялась заметить румянец на щеках. Он-то не знает, на что она засмотрелась.
– Может, тебе присесть? Я предупрежу Антоновну, что мы задержимся.
– Не надо.
– Уверена? А если в обморок грохнешься?
– Не грохнусь, я не больная. Просто устала немного.
– Лиза…
– Лена, мы уже дошли. Какой смысл отсиживаться в десяти метрах от памятника?
– С чего ты решила, что… О!
За изгибом дорожки виднелся пруд, рассекаемый бойкими утками. За прудом – скала. А в скале…
Лена подскочила на месте, подхватила Лизу и потащила вперед.
– Давай быстрее, пока вид не загородили.
Лиза беспомощно оглянулась на Максима. Тот пожал плечами и побежал следом, быстро перегнав по дороге.
– Памятник «Умирающий лев» посвящен швейцарским гвардейцам, охранявшим дворец Тюильри во время французской революции, – рассказывала Лилия Александровна, когда Лиза, Лена и Максим врезались в ограждение прудика. – Хотя гвардейцы были наемной стражей, они до последнего защищали дворец. Большинство из них погибли от рук толпы, штурмовавшей покои короля. Остальных отправили на гильотину, когда дворец пал.
Лиза посмотрела на могучего льва, вырубленного в белом камне. Его голова покоилась на щите, но глаза так и не сомкнулись, а лапа по-прежнему лежала на древке копья. «Почему я говорю «по-прежнему»? – подумала Лиза, листая блокнот до чистой страницы. – Эта статуя никогда не сражалась, да и глаз по-настоящему не открывала. На ней даже зеленой ауры нет – только пара искр, да и те долетают от прохожих, гуляющих по скверу». Лев действительно не хранил на себе отпечатка жизнелюбия. Зато в глазах мерцали оливковые огоньки – гордость швейцарцев за своих предков. По каменной шкуре растекались нежно-оранжевые волны. В гриве сияло золотое благоговение.
«Как настоящий. Живой. Гордый. Сильный. Грандиозный. Величественный. Заточенный в каменную пещеру. Смелый. Незабываемый», – Лиза никак не могла подобрать наилучшее определение, поэтому записывала все.
– Марк Твен назвал его самым трагическим и трогательным камнем в мире, – донесся до нее голос Лилии Александровны, и Лиза без колебаний добавила еще два прилагательных.
«Удивительно, – задумалась она, убирая записи в рюкзак. – Во всем городе только этот лев кажется по-настоящему большим. Пруд смотрится как декоративный бассейн. Даже скала надо львом выглядит маленькой, а ведь она в два раза больше памятника. Почему так?»
Ответ плавал где-то рядом. Лиза была уверена, еще секунда – и он покажется.
Ее пихнули в бок. Лиза встрепенулась.
– Что случилось, Лена? Тебя сфотографировать?
Однако перед ней стояла не Лена.
– Ленка, твоя подруга даже во сне тебя готова сфоткать? Что ты сделала, чтобы ее так выдрессировать? Током била? – спросил Максим, оглядываясь на Лену. Та отошла от перил, смахивая прилипшее к джинсам перо.
– Делать мне больше нечего! Просто Лиза меня любит. И понимает с полуслова. Да, Лиз?
– Угу.
У Лизы перед глазами все еще стоял образ каменного льва, расстающегося с жизнью – и неважно, что вырубленная в скале статуя никогда не жила. Лиза обернулась и сфотографировала памятник. Пусть телефон не запомнит мерцание ауры, но выражение глаз он может сохранить.
«И все-таки странно, – продолжала она размышлять, следуя за группой. – Люцерн – крупный для Швейцарии город, не деревня на сто человек. Но он кажется крошечным. В Праге этого чувства не было, хотя там переулки еще у́же. Может, дело в цвете? Кругом все серое, молочно-белое или ореховое – даже аура. Разве что немного желтизны или зелени встретится, как возле памятника гвардейцам. В Мюнхене хотя бы эмоции били через край – и оранжевые брызги летели, и изумрудные, и золотые, и даже алые словно…»