– Ох!
– Наконец-то!
– Девчонки, щелкните меня!
– Не толкаемся, мост не настолько широкий!
Голоса доносились сквозь журчание воды. Лиза почти не слушала, а внезапная смена ауры с серебристо-коричневых клубов на нежно-оранжевые и ярко-зеленые брызги осталась на задворках восприятия.
«Я могла бы пока писать под чужим именем. Лене скажу, что меня исключили из проекта, взяли другого автора. А когда закончу учебу, когда стану по-настоящему взрослой, смогу гордо заявить о себе… Но придется врать Максиму. А ведь Максима может восхитить моя смелость. Если сказать ему до публикации путеводителя, по секрету, он оценит, проникнется и, быть может, мы с ним станем…»
– Ой!
– Эм…
– Оригинально.
– Еще скажи, оптимистично.
Лиза замерла, словно ее пригвоздили к месту. Потоки мыслей застыли, попав в ледяное озеро.
– Мы с вами вернулись к Часовенному мосту, или же Капельбрюкке. Вы уже видели его, когда мы шли по Зеебрюкке вдоль озера. Капельбрюкке – самый старый деревянный мост в Европе, его построили почти семьсот лет назад. Но мост известен не только своей древностью. И уж точно не тем, что его мшистые крыши и стены с цветочными кадками – это прекрасный фон для селфи. Нет, Капельбрюкке примечателен своими картинами.
Лилия Александровна говорила так радостно, словно не видела черно-красных портретов боли и хаоса под потолком.
– Видите треугольные полотна под коньком моста? На них отражена история Люцерна. Мы пойдем медленно, чтобы вы могли все рассмотреть.
– Не надо.
Разумеется, Лизу не услышали. Группа двинулась вперед, наполняя деревянные пролеты моста скрипом, охами и тихими смешками. Лиза ежилась, не зная, куда деться. Не выпрыгивать же в реку. Даже если попробовать, Ирина Антоновна поймает ее раньше, чем она перескочит ограждение.
– Знаешь, а при ближайшем рассмотрении они ничего, – послышался голос Лены. – Интересно даже – средневековые жители в античных колесницах, горожане за столом посреди улицы. Жалко, что все подписи на немецком.
Лиза кивнула. Она могла бы добавить, что аура у полотен была спокойная – немного охры, немного серебристой дымки, немного травяных штрихов, пара оливковых пятен – словно косточки, из которых потом вырастет большое дерево.
– Да-да. Очень позитивно и красиво, особенно черные рамы и смерть на каждой фреске. Интересно, это такой средневековый черный юмор?
– Макс, прекрати!
Но Максим не услышал окрика Лены за смехом мальчишек.
Лиза сглотнула. Попыталась вскинуть голову, словно величественный лебедь, но ссутулилась, будто старый гриф. «Я должна написать про Люцерн. Мост Капельбрюкке – одна из главных достопримечательностей. Я должна описать его», – говорила она себе, наводя телефон на треугольные полотна в темных рамах.
Вот толпа окружила правителя. На его плечах золотая накидка, а из-за плеча склоняется скелет – золотой платок на нем повязан, будто салфетка перед обедом. Щёлк.
Лиза не заметила, как река ее мыслей вернулась в старое, мрачное русло.
«Ничего не получится. Как бы я не поступила, однажды все узнают, что я аврор. На меня будут смотреть, будут спрашивать. И ждать, как я оправдаюсь за то, кто я есть».
На другой фреске люди столпились в пещере. Из ее круглого проема открывается вид на Люцерн. Храбрый рыцарь тянет кроваво-красный шарф из хватки скелета в шляпе. Щёлк.
«Меня будут обсуждать и наверняка осуждать. Бояться. Мама расстроится. Мне придется доказывать, что я нормальная, что я никому никогда ничем не мешала. Я вообще мало в чьей жизни появлялась. Но меня не послушают. Я же вижу эмоции. Я же могу заглянуть любому в душу. И неважно, что у эмоции тысяча причин, неважно, что я не во всех оттенках разбираюсь. Я не Инга и не Маргарита Романовна. Я не умею за себя постоять».
Вот два священника стоят перед лицом смерти – скелета, целящегося в них из лука. Старший священнослужитель спокойно поднимает ладонь, младший укрывается за лютней. Из-за его плеча любопытно поглядывает младшая смерть в алом берете. Щёлк.
«И тогда меня обольют грязью. Какой бы доброй и милой я не была, как бы хорошо не писала, меня впечатают в землю. Лена будет смотреть на меня с жалостью. Максим – с недоумением. Откуда ему знать, как мне бывает больно даже от невинных замечаний? Я буду одна».