Лиза впервые сердилась на Максима. Ей не нравилось, когда к ее любимому увлечению, ее, быть может, делу жизни относились несерьезно. И слова одногруппника подняли в ней волну негодования, распалявшего вены оливково-багровым жаром. В то же время она не могла не видеть, как блестят глаза Максима, как брызги неподдельной радости разлетаются от него во все стороны, окрашивая моросящий дождь в оттенки оранжевого. И от этого Лиза не могла не чувствовать комок розовой нежности в своей груди.
А ведь ей сейчас нужно закрыться от лишних эмоций и впечатлений.
– Дурак ты, Макс, – буркнула она и пошла вперед.
– Эй, Лиза, постой! Ну не сердись, ну перегнул палку. Я хотел тебя растормошить, только и всего.
Максим попытался накрыть Лизу зонтом, но она отмахнулась. С другой стороны тут же возникла Лена и ее теплые ладони. Лиза быстро выбралась из дружеских объятий.
– Ребята, все в порядке, – произнесла она, выравнивая дыхание. – Мне просто нужно побыть в одиночестве. Хорошо?
Лена пыталась окликнуть подругу, но быстро замолчала. Наверное, Максим остановил. Лиза к тому моменту уже следовала за остальной группой и на друзей не оборачивалась.
«Я бодрствую, но я во сне, – повторяла она про себя. – Я бодрствую, но я во сне». Однако состояние забытья, в которое она провалилась на предыдущие два дня, не желало возвращаться. Вопреки очарованию миниатюрных домов из алого кирпича, вопреки единообразию готических шпилей и арок на соборах, вопреки убаюкивающему шелесту дождя над каналами, Брюгге не торопился усыплять Лизу. Наоборот, каждая новая достопримечательность врезалась в память словно кадр с открытки, сопровождаемый звонким голосом Лилии Александровны:
– Госпиталь святого Иоанна – старейший госпиталь в Европе. Он проработал почти восемь веков, начиная с двенадцатого… И да, он очень красиво вдается в канал, но это не повод сразу кидаться к парапету за селфи.
Череда черепичных скатов, выступающих комнат и утопленных в кирпиче круглых окон. Вытянутый вдоль воды неуклюжий поезд из камня – госпиталь явно расширяли из практических нужд, не заботясь о красоте. Впрочем, Лиза уверена, что с моста углы сольются в единую линию, и здание станет напоминать собор без купола – слишком уж много светлой ауры осталось в его кладке. Ее бело-голубой свет сохраняется под веками, даже если зажмуриться.
– Мост святого Бонифация… Ирина Антоновна, пожалуйста, соберите ребят обратно в группу. Я понимаю, это уже шестой мост, который мы проходим, но…
Но прочие мосты были основой, вокруг которой поднимались дома, а этот кажется их продолжением. Лиза зажмурилась, но в голове остался образ изогнутого ломаной дугой моста. Будто готическая церковь позади него решила протянуть одну из стрельчатых арок не к граням нижнего яруса, а к другому берегу. Стоило подумать об этом, и Лиза отскочила подальше от основания мостика. Натолкнулась на Лену.
– Все в порядке?
Лиза сделала вид, что не видит огорчения в ауре подруги.
– Все в порядке, – кивнула Лиза.
– Давайте перейдем мост. За ним вы уже наверняка заметили церковь Богоматери…
Взгляд Лизы остался прикован к брусчатке – на ней не было ничего, кроме лужиц воды в выбоинах между камней и потеков миндально-серебристой ауры. Брела ли их группа возле очередного собора, бросалась ли наперегонки к смотровой площадке между парком и каналом, или заваливалась в неподготовленный для такой толпы магазин кружев, Лиза не поднимала головы.
– Лиза, я помню, что ты в порядке, – на плечо опустилась обжигающе теплая рука Максима, – но ты точно в порядке? Может, хоть голову поднимаешь?
– Меня и так все устраивает, – ответила Лиза, изучая узор плитки на полу.
– Ну ладно. Но ты много теряешь, тут симпатичные кружева. Самое то для сувениров – бабушкам, тетям, маме…
Лиза вскинула голову и вместо угловатого рисунка углублений между плитами столкнулась с округлыми витками плетения. Проглядывающая сквозь кружево стена казалась каплями реальности, просачивающимися сквозь дымчато-белую сеть фантазий. Золотые искры, витавшие в воздухе, усиливали ощущение ожившей грезы.
«Гребанная сказка», – мысленно процитировала Лиза фильм, который, похоже, вспоминали в Брюгге все туристы. Вместе с цинизмом к ней вернулась и четкость зрения. Теперь она поняла, что оказалась напротив кружевной салфетки, которую радушная хозяйка – сейчас она крутилась возле щебечущих от восторга девчонок и Ирины Антоновны – вывесила над прилавком. А еще цинизм, явно навеянный Маргаритой Романовной, помог Лизе прийти в себя и ответить Максиму спокойно, даже со смешком: