При виде коридора Рейна сглотнула. Он служил оборонявшимся как последний рубеж. Здесь битва перешла в другую фазу – не разящие удары, а методичное выжигание загнанных в угол волшебников.
– Значит, путь откроет загадка, как в том подземелье? – девушка попыталась отвлечься, пока они проходили мимо кабинета, где дядя убил Тобиаса.
– Необязательно. Как многие люди, любящие страдания и ненавидящие жизнь, Тельман упивался эмоциями. Он знал, как выглядит отчаяние и гнев. Думаю, именно поэтому призрак его возлюбленной был так переполнен ими.
– Как тебе удалось пленить её?
– Летом она вырвалась из оков, которыми Тельман удерживал свой затянувшийся эксперимент. В Министерство пришёл запрос насчёт подозрительной активности в здешней деревушке, – дядя махнул в сторону леса, показавшегося в проёме окна. – В тот момент я был в кабинете у Паффетта. Дело распределили ему, и я… стащил документ с его позволения.
– Интересная формулировка, дядюшка.
– Он сказал, что полностью доверяет мне.
– О, так он сбагрил тебе свою работу. Или ты очаровал его, как обычно?
– Что было мне на руку, согласись. Он такой простодушный.
– Значит, ты нашёл призрака и создал крестраж. А… что это? Крестраж.
Они остановились перед библиотекой. Огонёк люмоса сорвался с волшебной палочки Моргана и озарил помещение белым светом. Серые блоки потолка разломало ещё упавшей на крышу бомбой, а вот каменные шкафы, пусть и с перекошенными полками и пробитыми ящиками, стояли ровно на местах.
– Считается, что убийство раскалывает душу человека. И когда это происходит, такой осколок можно сохранить в предмет.
Огонёк сжался до небольшой точки и вернулся к дяде, который, вопреки желанию Рейны, первый шагнул внутрь.
– Повелитель нежити в серии моих любимых романов называет это филактерией, – нахмурившись, ответила она.
Дядя с улыбкой повернул голову к ней.
– Дашь почитать?
– Тебе не понравится. Ты сам сказал, что терпеть не можешь чужие сопливые признания.
– Слезливые. Прости, цветочек. Я не хотел показаться грубым.
Его слова показались ей плетью, рассекающей кожу. Брошенными так легко и метко.
– Я не цветочек, – прошипела Рейна сквозь зубы.
– Что, милая? – брови Моргана удивлённо изогнулись. – Я чем-то расстроил тебя?
– Если я цветочек, – сказала она твёрдо, пытаясь побороть смущение от заботливого взгляда дядюшки, – то ты останешься селекционером. Это унизительно, и я не хочу так жить.
Последние слова вырвались сами — и тут же испугали её.
«Не хочу так жить».
Она не понимала, откуда эта фраза взялась. Но прозвучала так, будто её уже говорили когда-то. Давно. Очень больно и тоскливо.
– Прости. Мне всё ещё трудно свыкнуться с тем, что ты не нуждаешься во мне.
– Идём, осмотримся.
– Рейна, – осторожно позвал дядя, – о чём ты думала, когда проход явился тебе?
– Не хотела провалить твоё задание.
– Этого недостаточно, – задумчиво протянул он.
– Я думала, что подвела тебя, дядя, – снова сказала Рейна, направляясь к дальней части библиотеки, в которой она оказалась заперта в тот день.
Огонёк люмоса предусмотрительно освещал ей путь. Она переступила через раскрытые книги, испачканные засохшими бурыми пятнами, и опустилась к панели, которая когда-то открыла ей проход. Но панель была разрушена заклинанием – и за ней не было абсолютно ничего.
– Альбрехт произошёл из угасающего рода, который крайне заботился о чистоте крови, милая. И он был последним. Должно быть что-то ещё. Такое воспитание и… образ жизни, – дядя с трудом подобрал слово, – накладывает уродливый отпечаток, ты уже видела это в семье своего друга.
Поколебавшись, дядя опустил руку на её плечо. Рейна повернулась к нему, чтобы принять поддержку, и её глаза выхватили что-то в тени, отброшенной шкафом. Книги, ну конечно!
– Кровь, – вдруг осенило её. – Тобиас лежал там. Он поранил… ногу, руку, не помню – неважно! Символы на лестнице засветились, когда его кровь капнула на них, значит, он напитал механизм, пока лежал под балками.
– Очень в стиле некроманта, милая, – сказал дядя.
Рейна не успела двинуться, как он уже провёл по своей ладони лезвием ножа. Кровь, чёрная в свете люмоса, устремилась к трещинам на плитках, тут же исчезая в них.
– Я не умею лечить, – хрипло напомнила девушка.
– Мелочи жизни, – кивнул дядя, уже поправляя надетую перчатку.
Что-то задребезжало в шкафу. Было слышно, как крошатся обломки каменных плит. Шов на полу коротко засветился, и панель, та самая, упала перед собой, едва не попав на носки сапог. Вместо пустого отделения им открылась чёрная пасть прохода с лестницей.