Плавно отошла высокая створка наружной двери. И Шанелька зажмурилась, прижимая локтем маленькую сумочку, висящую на плече, а другой рукой придерживая у горла накидку.
На маленькой площади все было, как всегда, но за крышами вставало нервное зарево из вспышек и ярких огней. В черноту неба летели букеты фейерверков, освещали плывущие алые пузыри воздушных фонариков, запущенных туристами. Бумкала музыка, вернее, несколько музык, а может, и несколько десятков, орали далекие голоса, некоторые — усиленные мегафонами. Кто-то надсадно пел, и голос усиливался, видимо, повинуясь регулятору громкости, а потом обрывался. И снова прибоем звучали многие, уже настоящие голоса, слитые в невнятный шум общего веселья. Вдруг вырывались из шума знакомая мелодия, обрывок ламбады, речитатив Элвиса, потом — выкрики на английском, и внезапно — русские слова, что-то вроде «сюда!», «первый!», «О-о, я вас, да!». И снова все сливалось, накатывало, грохоча, и отступало на секунду, чтоб вспыхнуть снова. Казалось, в центре небольшого города пульсирует огнем и шумом огромное сердце, исходя фейерверками.
Садясь в маленький легковой автомобильчик, Шанелька вспомнила карту Геруды, висящую в холле коттеджа, или старинную или стилизованную под старину — в раме темного дерева. Там центр города отмечен светлым пятном площади, вокруг — кольцевые улицы, и пересекающие их радиальные. Флажком поверх стекла отмечено в глубине улиц место, где расположен архив.
Сейчас они направлялись к центру, прорезая неровные окружности кольцевых по одной из радиальных улиц, на которой шла еще обычная вечерняя жизнь. Горели фонарики над открытыми лавками; у совершенно дикой с виду харчевни, подпертой деревянными столбами, стояли дощатые столы, и на них кальяны и разложенные доски с нардами. Сидели вокруг мужчины в джалабиях, бросали зары, не отвлекаясь на шум и зарево. Иногда по тротуару, тоже в сторону центра, проходили группки оживленных туристов, но совсем мало, видимо, все уже собрались и вовсю праздновали.
На площадь выехать не получилось. Джахи припарковал свою черную машинку у провисшего шнура с флажками. Осмотрел укутанную в накидку спутницу, кивнул, осторожно беря ее под локоть. И, минуя брошенные машины и прикованные к столбикам велосипеды, двое углубились в шум, огни и запахи фестиваля.
Глава 14
Слово, которым можно было передать впечатления Шанельки от того, что творилось вокруг — «обжорство», нет, поправила она себя, пробираясь рядом с Джахи через горячие толпы полуголых туристов, освещенные ярким электрическим светом, цветными вспышками салютов и прочей иллюминации, нет, лучше сказать — «обжираловка». Все вокруг сливалось в невнятную кашу, замешанную на шуме, цвете и запахах. Хотелось выхватить что-то одно. Группу смеющихся женщин на углу, полускрытых горой воздушных шариков, смирного пони, почти невидимого за гирляндами, музыканта — черного, как ночь, с барабаном у тощего живота… Но каждая картинка мгновенно перекрывалась десятком других, каждая мелодия утопала в прибое множества музык, каждый вопль зазывалы перебивался криками толпы или других заманивателей. А запах попкорна мешался с горячим кофейным ароматом, прибитым сверху вонью жареной рыбы с резкими нотами сахарной карамели.
Сейчас она была благодарна Джахи за накидку, и сама укрыла волосы тонким, как бабочкино крыло, капюшоном, скрывающем лоб и скулы. Одной рукой Шанелька придерживала накидку у горла, другой цеплялась за пальцы спутника, боясь потеряться. Центральная площадь и широкая кольцевая улица вокруг нее, которые на карте были совсем невеликого размера, казалось, вспухли, раздались в попытках вместить толпы гуляющих, временные помосты, палатки, шатры, летающие над головами фонарики и всякие конфетти. И эта праздничная раздутость грозила поглотить, заблуждая в себе, вращалась безумно расписанной каруселью, меняя очертания. Вот только что выход на радиальную перекрывали надежные с виду глянцевые микроавтобусы с рекламными надписями (Шанелька успела прочитать — везут к морю, на световое шоу), и вдруг их уже нет, а посреди плитчатого перекрестка раскинулся зыбкий шатер с грохочущими ритмами, раздувающими цветные стенки.
Отчаявшись как-то рассортировать впечатления, Шанелька тащилась за Джахи, не сразу поняв, что в его маршруте есть нечто странное. Закинув на плечо конец черного покрывала, так что оно закрыло рот и нос, оставляя на виду лишь внимательные темные глаза, Джахи шел от одного шатра к другому, заглядывал внутрь, подходил к автобусам, ввинчивался в самые шумные и людные сборища, осматривал группки танцующих. Наконец, Шанелька стала отставать, не отпуская его руки, и Джахи оглянулся, как ей показалось, с легким раздражением.