Спросивший об этом воин поклонился и отошёл назад, разместившись неподалёку. Видимо, охраняет меня. А Гильгамеш обратился уже ко мне:
— Сахмет, представляешь, ты приглянулась анахорету. Можно сказать, святому человеку! Это такие удалившийся от мира сего отшельники в пустыню. Они редко с кем общаются и ведут аскетичный образ жизни. Очень дорогой гость, наш алтарь на него забавно реагирует. Так сильно светится, когда монах подходит к нему поближе. Аж полыхает праведным огнём! Меня и всю паству игнорирует, а его примечает, действительно святой, притом в столь юном возрасте! Аристократ из столицы, который бросил всё, отказался от наследства и удалился в пески. Не смею его осуждать, но лично я бы так не смог!
Посмотрела на выпирающее брюхо энси, по виду, скоро родит тройню… верблюжат. Низко поклонилась «господину» и продолжаю держать рот за замком. Если пленницу и рабыню никто напрямую не спросил, то отвечать мне не следовало, даже если назвали по имени. Лучше молчать и ждать. Не хватало мне своим острым языком испортить торговлю и приобретение меня святым «анахоретом» Прове. Молодец парень, не бросил и не свалил с моими деньгами!
Песнь пятнадцатая. Покупка рабыни
Песнь пятнадцатая. Покупка рабыни.
Пока же тихонько осмотрюсь вокруг. Храм видела уже во второй раз со вчерашней ночи, но сейчас он разительно отличался. Что я могла узреть вчера в темноте? Только смутные образы и серые тени. Несмотря на день и открытые окна, из которых лился солнечный свет, повсюду горели лампады, свечи и факелы. Светло почти так же, как снаружи при ярком солнце. Храм, конечно, не богатый, добротная деревянная постройка, но смотрится не дешёвкой. Расписан, как райская птичка, всеми цветами радуги и хорошо ухожен, чист, аж блестит. Судя по всему, здесь находились все свободные люди оазиса и прибывшего каравана. Достаточно большой, чтобы вместить столько народу — не меньше полусотни. Снаружи, видимо, остались только рабы и немногочисленная охрана.
— Да-да, вот именно её я видел у кухни, бегала туда-сюда. И захотел взять себе! — мой новый знакомый наконец подал голос. — Показалась, что она хозяйственная и расторопная. Пусть греет меня по ночам и кормит, чем придётся. Мне многого не надо, пусть не соблазняет меня своей красотой. Сисек и жопы нету, чернявая, худая, как раз то, что мне нужно. Не будет смущать меня своими поистине скромными телесами. Меня не обует вожделение, что позволит мне непрестанно молиться во имя нашего с вами бога! И конечно, столь никчёмная рабыня стоит недорого. Очень надеюсь на это со своим более чем скудным бюджетом.
— Мой сероглазый и светлый друг! Тут все чернявые, кроме тебя, страна такая! Хотя я видел в столице на продажу пару светлооких, беловласых и бледнолицых женщин, но они и правда дороги. Придётся тебе терпеть обычных чернушек! — повернув голову на бычьей шее, Гильгамеш обратился уже ко мне. — А что ты скажешь, девочка? Продать тебя ему? Днём будешь его защищать, служить ему оружием, защищая от напастей. А ночью станешь ножнами уже для его мясного «кинжала», что будет жалить тебя промеж твоих тоненьких ножек.
— Господин, ваша воля и вам решать! Но лучше принадлежать одному мужчине, считая его мужем, чем сотням сразу! Я не пойду в бордель, лучше умереть, — и, вспомнив старую, ещё имперскую пословицу. — Мёртвые сраму не имут!
— Неужто! — поцокал языком глава поселения. — Даже моя строптивая рабыня согласна отдаться мужчине, да ещё ненавистному ей ашшурцу. Вот чудеса! Давай-ка торговаться, Прове, какова твоя цена за столь страшную и худую, по твоим словам, девушку?
— Одну серебрёную, — чуть замявшись, ответил паренёк.
— За такую цену я тебе могу продать проститутку местную, — возмутился толстяк, — чем тебе эта не угодила, почему так мало-то?
— От неё воняет, ноги и подмышки волосатые! Я привык к другим стандартам красоты! — продолжил гнуть свою линию юноша.
Молодец, хорошо получается. Хотя и неприятно слушать о себе гадости, но это для дела, когда мною торгуют как заплесневелым товаром.