«Какого никто не делал другу:
Друга рост и облик в нём будет явлен, —
Подножье из камня, власы — из лазури,
Лицо — из алебастра, из золота — чело!»
— Великолепно, надо остаться и дослушать всю вашу поэму!
Толпа ашшурцев тоже вопила и вторила Прове, восхваляя мерзкие стихи о блуднице и двух ублюдках. Меня бесцеремонно отодвинули в сторону. Пришлось отойти подальше, пока не затоптали, а с другого места я наконец увидела рабов. Ох, здесь им нечего делать, не к добру это! Чую, вскоре случиться страшное. А весь ужас ситуации настал тогда, когда узрела среди двоих ту, которой не должна быть тут. Одна из моих подруг, та, что болела — Зезира. Только не она! Как же так?! Почему именно ты, а никто иной?! Вторым рабом был мужчина, кажется, тоже мой соотечественник, в любом случае, чужак для местных. Он был бойкого нраву, весь забитый, грязный и понурый, он сидел на полу. Слышала, что его избили охранники, поломали рёбра и ногу.
Иногда мы украдкой с ней смотрели друга на друга и быстро отводили взгляды в сторону. Я боялась, что она выдаст меня, свою сестру и про наш побег. Не должна, конечно, но вдруг из-за страха у неё помутнеет в голове?! У меня было много вопросов, но как их спросить, находясь вдалеке, когда вокруг столько враждебных ушей?! Немного придя в себя после того, как обнаружила здесь напарницу по побегу, начала прислушиваться к речам Гильгамеша. Он говорил зычно и громко, остальные молчали или беседовал меж собой шёпотом. Иначе могли навлечь на себя гнев начальника.
— Скажи мне, как добиться такой же святости, как у тебя, Прове? Сегодня я принесу во славу Господа нашего Ваала блудницу и грешника! Но реагирует ярким светом скрижаль на алтаре лишь на тебя! На человека, который ничего не делает, а просто странствует по пустыне! Я тоже хочу быть причисленным к лику святых! При жизни, чтобы вернуть молодость. Или переродиться вновь, а не сгинуть в чертогах вечного забвения после смерти.
— Это философский вопрос, чертовски трудный, — пафосно говорил Прове, — готов ли ты нести крест нестяжательства, смирить гордыню, обуздать похоть?
— Ох, не понимаю твоего странного языка, монах, выражайся яснее, пожалуйста. Какой крест, что это? Зачем обуздывать похоть? Вроде наоборот, Ваал хорошо относится к блуду!
— Крест — это просто метафора, нести тяжесть прежде всего духовную. Думать о боге, отринуть богатства, помогать страждущим. Вот я попросил сегодня у тебя девушку, что люба мне, а ты отказал! А кто знает, может Ваал оценил бы твой поступок и позволил того, что ты хочешь.
— Нет, деньги слишком большие на кону. Если ты возжелал похотью к той девке, то ладно, будешь у неё первым, но не отдам навсегда. Полтысячи золотых — огромные деньги! Видишь, я уже иду на большие жертвы ради тебя, юноша. Я, пока ехал обратно сюда с караваном, очень хотел испить девство Сехмет. Она птица высокого полёта, обычно вокруг меня рабыни и простолюдины. Цени мою дружбу, Прове! Я тебе спою ещё один стих, вслушайся:
«Там, где светлый Евфрат воды к морю стремит,
Высится холм из песка. Город под ним погребён.
Имя ему Урук. В пыль превратилась стена.
Дерево стало трухой. Ржавчина съела металл.
Путник, взойди на холм, в синюю даль вглядись.
Стадо овец бредёт к месту, где был водопой.
Песню поёт бедуин, нет, не о грозном царе
И не о славе его. Поёт он о дружбе людской!»
— Спасибо вам, энси Гильгамеш, я очень признателен за всё сделанное для меня: за вкусный ужин, прекрасные стихи, вашу дружбу и право первой ночи с невинной Сехмет!
Гильгамеш в Лувре
Песнь девятнадцатая. Кровавый Ритуал
Песнь девятнадцатая. Кровавый Ритуал.
— Видишь, как много делаю для тебя, божий человек. Что ещё?! Может мало возношу жертв нашему Богу?! — подняв руку, хозяин оазиса указал на Зезиру и покалеченного пленника рядом с ней, — ещё привести людей и прирезать на алтаре?
— Ни в коем случае! Чем провинились эти люди, за что ты так жестоко хочешь поступить с ними?