Когда танец закончился, отведя свою даму к ее матери, как она сама и попросила, я подошел к Джонатану, чтобы предложить беседу и папиросу. После танца хотелось отдохнуть и расслабиться. На мое удивление, Уорренрайт согласился сразу, только взглянув в сторону Холта и кивнув ему. Стало быть, они были действительно очень близкими друзьями, если не больше.
Многие гости уже разошлись по карточным столам — прием продолжался уже не первый час, а потому все уже разбрелись по различным залам ради иных увеселений. Выйдя с Джонатаном на улицу, прикурили — Уорренрайт угостил очень недурственным табаком. Он приковывал мой взгляд каждым своим движением: аккуратно достав из портсигара самокрутку, он мягко и неспешно обхватил ее губами, а потом прикурил, поднеся зажженную спичку. Прикрыв глаза и с выражением откровенного, но не наигранного и пошлого удовольствия, Джонатан сделал глубокий вдох. Его красивый профиль в мягком свете был привлекательным, и на него хотелось смотреть. Как и на его руки.
Джонатан сделал несколько затяжек, и только потом заговорил, облокотившись о мраморные перила.
— Стало быть, полковник, — он заинтересованно меня оглядел. — Всегда интересовался военным делом.
— Любопытно, — его слова вызвали во мне улыбку. — А вы сами…?
— Хорошо знаком с военным делом в Румынии и Османской Империи, в Венгрии, — он улыбнулся, — много времени провел в тех местах. Даже слишком.
— Значит, родились вы не здесь?
— Далеко отсюда, очень далеко, — он с легкой толикой озорства, — не показалось ли мне? — посмотрел в глаза.
— И насколько же? — я обернулся к нему полностью, прислонившись боком к все тем же мраморным перилам. Отпив из бокала восхитительный скотч, я также принялся с удовольствием курить.
— Я родился в Валахии, в городе, название которого вы вряд ли когда-либо слышали.
— И как же вы оказались так далеко? — Я был немало удивлен.
— Дядюшка скоропостижно покинул этот мир и оставил мне завещание, и, чтобы разобраться со всеми вопросами, пришлось приехать в Англию, — на его губах все так же играла спокойная и довольная улыбка.
— Не изволите прогуляться по саду? Мне кажется, там тише и можно побеседовать с куда большим удовольствием. Мне хотелось бы узнать о вас побольше.
— Не откажусь, полковник Элдридж, — он мягко положил ладонь на мое предплечье.
— Вы можете звать меня Ричард.
Он ступал мягко; легкость и тонкость его тела, грациозность движений зачаровывали. Я и сам не понимал, как общество Джонатана столь явственно меня увлекло. Мы беседовали не только о Румынии — абсолютно неизвестной мне стране, но о военном деле, в котором, как оказалось, Уорренрайт действительно был сведущ; мы беседовали о литературе — Джонатан был исключительно начитанным мужчиной, о политике — к которой он, правда, не выказывал особого интереса. Редкость — чтобы мужчина и не отстаивал свою политическую точку зрения, ведь об этом предпочитал высказаться едва ли не каждый, когда разговор заходил за бокалом бренди и сигарами в курительных комнатах.
Его голос был приятным, глубоким, и говорил он очень вкрадчиво, внимательно следил за тем, чтобы я его слушал — да разве можно было оторваться от такого собеседника? Он еще угостил меня папиросой, когда мы вернулись обратно к террасе, чтобы перекурить напоследок и вернуться в зал. Мы говорили не меньше часа! И это был один из лучших разговоров, не бесполезных, запоминающихся.
А еще Джонатан по-настоящему был красивым. Не лощеным франтом, а изысканным мужчиной, которого не обделила природа. Я не понимал — неужели внешностью одной, — меня смутило, сбило с добропорядочной мысли, что хотелось прикоснуться к этой шее и привлечь ближе, нарушая всевозможные правила. Его губы так мягко обхватывали папиросу, полуприкрытые глаза смотрели на раскинувшийся у особняка сад и неработающий фонтан, то и дело он открывал их и переводил взгляд на меня, абсолютно завороженного его обществом.
Мы вернулись в танцевальный зал и на время распрощались, и Уорренрайт отошел в сторону к Холту, который первым же делом, стоило нам только оказаться внутри, посмотрел на нас обоих столь недовольным взглядом, словно бы ревнующая барышня. Я не решился спросить об отношениях между ними у самого Джонатана, а потому пригласил обожающую кадриль жену баронета. Благо, нога была способна вынести еще хотя бы один танец.
Покуда шел тур, я думал о проведенном вместе с Джонатаном часе. Это было действительно прекрасное времяпрепровождение, замечательная беседа, достойная того, чтобы я о ней не только написал, но и не забыл. Разве возможно забыть человека, который всем своим видом, речами и жестами отличался от всех встреченных людей? Я даже не могу сказать, что именно стало тем решающим, что так меня увлекло, что стало причиной заполненности моих мыслей только этим мужчиной в тот вечер.
Напряжение, повисшее между Уорренрайтом и Холтом, чувствовалось на расстоянии, а потому к ним даже другие люди старались не подходить. Уильям что-то резко говорил визави, чем, казалось, вывел последнего из себя: Уорренрайт взял его за плечо, резко прервав поток речи и сурово посмотрел в глаза. Он вытащил карманные часы, посмотрел время — все также не отпуская плечо Холта, — а потом забрал у того бокал и отставил на стол. К тому моменту было глубоко за полночь.
Было невежливо подглядывать и проявлять излишнее внимание к чужому разговору, но было очевидно, что между ними общение не ладилось. Уильям что-то сказал, на что его собеседник закрыл глаза, сделал глубокий вдох — будто старался справиться с гневом, и, просто развернувшись, ушел от разговора. Я мог лишь гадать, что не поделили эти двое, но это меня совершенно не касалось. Ухватив со стола новый наполненный скотчем бокал, Уорренрайт подошел ко мне и сказал:
— Жаль, что этот тур вальса я не могу предложить вам, полковник, — он сделал глоток, — поскольку, кажется, вы единственный человек, с которым можно в удовольствие провести этот недурственный вечер.
— Это взаимно, мистер Уорренрайт, — его слова вызвали особую приязнь.
— Я знаю, — его губы изогнулись в широкой и довольной усмешке.
Едва ли не взяв меня под локоть, Джонатан принялся продолжать незаконченный разговор с куда еще большим воодушевлением, не забывая через каждые несколько предложений делать новый глоток скотча.
Какое же счастье слушать умного человека. Он говорил не только о себе и отвечал на вопросы, но переводил разговор в совершенно иное русло, развивал то одну мысль, то другую, строил предположения и теории. Одним словом — поражал. Иной раз, когда мне доводилось всмотреться в его глаза, мне казалось, что он знает то, чего не знали все вокруг. Какую-то тайну.
К концу второго часа нашего совместного времяпровождения и четвертого бокала скотча — кажется, он вовсе не пьянел, — мы оказались вновь у особняка, на все той же террасе, где докуривали последнюю папиросу на двоих, сделав несколько кругов по разбитому саду, по его неосвещенным аллеям и павильонам. В танцевальном зале уже заканчивали последний котильон — закрывающий бал; за карточными столами в последний раз вскрывали карты. Уже несколько захмелев, я слушал монолог Уорренрайта, постепенно заканчивающего свою мысль, и любовался напоследок этим изящным профилем. Вокруг нас не было ни души — многие уже уехали, остальные предпочли не покидать особняк в довольно прохладную весеннюю ночь.
— С вашего позволения, Джонатан, — я оборвал его на полуслове.
Спустя несколько секунд, допив скотч из своего бокала и отставив его на мраморные перила террасы, я нашел себя целующим этого невероятного человека.
========== Еженедельник Джонатана Уорренрайта: «Cбереги» ==========