У меня было настолько непривычное игривое настроение, что я спокойно брал Уорренрайта за руку и целовал, притягивая к себе, чуть ли не вешался ему на шею, хотя обычно был достаточно сдержанным. И он воспринимал это без отторжения, хотя для меня это не было в порядке вещей. Может быть, было обыкновением для Вильгельма? Куда более смелого и чувственного в отличие от меня. Знаете, та ночь была похожа на свидание. На затянувшееся, но оставляющее теплые воспоминания. Мы ведь были на тот момент вместе уже четыре года, о какой романтике может идти речь? Но она была. Возможно, причиной тому были наши совершенно особенные личности — моя и вовсе окончательно сформировалась три ночи назад, когда «осколок» души встал на место и извечный гость моего разума исчез. Джонатан был сложным. На первый взгляд его характер и жизненные принципы были прозрачны — человек чести, морали и совести. Но то, как его изменила вампирская сущность, какую собственную правду и справедливость он для себя определил было чем-то неоднозначным и понятным только ему. Все-таки он был другой — не из этого века, подстроившийся жить в нем, ставший чем-то новым и уникальным.
Джон бы рассказал это куда лучше, чем я, но почему-то писать эту главу он попросту отказался. Я достаточно плохо помню ту ночь, особенно свои впечатления. Единственный человек, которого мы нашли, наиболее подходящий для жертвы, был лет пятидесяти от роду, ничем особенным не выделялся, одет был очень скромно и очевидно был немного пьян. Я на расстоянии почувствовал запах алкоголя. Это было непривычно. Я наблюдал за Джонатаном: спокойные движения, словно бы мы всего лишь гуляли, а не преследовали — да и выглядели мы далеко не так, чтобы вызвать подозрение или чувство опасности. Он не вел себя как хищник, а терпеливо шел вперед и ждал, когда человек свернет на неосвещенную сторону улицы.
Он сделал это так быстро, что я и охнуть не успел: схватил за плечо и другой рукой отвел голову в сторону, прокусил и отпил с глоток. В тот момент он уже не сомневался — поздно было. Внутренняя кромка губ и зубы были окрашены кровью. Он тихо меня подозвал. Я смотрел на него во все глаза и мне не было страшно. Я ведь прекрасно знал, как он это делает. Просто не видел. Взгляд глаза в глаза, пока он недовольно не прищурился, я шагнул ближе, разглядывая рану, вспоротую для меня.
Запах крови вызывал смешанные чувства. Опять же, я совершенно не знал, какова она на вкус и почему многие молодые вампиры сходят от нее с ума. Мне не хотелось прикоснуться к телу этого человека — он вызывал у меня неприязнь: обрюзгший, немытый, пьяный. Но я должен был попробовать. И я попробовал: поцеловал Джона, чем немало его удивил, и скользнул языком в его рот, вылизывая зубы, вцепляясь пальцами в его волосы на затылке.
Джонатан был голодный, а потому я сперва выждал, пока он сделает несколько глотков и сможет притупить свою жажду, а потом впервые попробовал живую кровь сам. Я никогда не испытывал ничего подобного — разве что на грани оргазма, — когда твое тело буквально трясет в удовольствии, когда все конечности дрожат, отмирают, когда их согревает волной жара и бросает в холод. С каждым глотком я был готов стонать от того, какое сильнейшее ощущение чувственного восторга вызывало то, что я делал. Когда мертвое тело упало к нашим ногам — когда Джонатан отпустил его, — я поднял совершенно сумасшедшие глаза — по словам мужа, который только что прокомментировал написанное, — и посмотрел так, словно бы по щелчку пальцев стал суккубом, совращающим мужчину.
Я шагнул еще ближе, оказываясь невозможно близко, чтобы вернуться к прерванному поцелую, чтобы прижаться к Джонатану и вновь сцепиться языком с его, уже пачкая его губы и лицо чужой кровью, и он отвечал мне тем же, и, оставив последний глоток во рту, я отдал ему остатки этой крови, стекающей по моему подбородку, попадающей ему в рот, окрашивающей мой белоснежный воротник рубашки в красный.
Дальше были раздевающие руки и целующие губы, запах парфюма Джонатана и его самого, запах крови и нарастающего возбуждения. Во мне полыхало такое пламя, бурлила столь дикая энергия, которая преобразовывалась в похоть, в абсолютное сексуальное желание. В ту ночь с первым кровавым поцелуем началась моя новая жизнь.
Я был одновременно и Лазарем, и сыном зари. Творя совершенно развратное безобразие, когда нас могли застукать патрульные, когда у наших ног лежало обескровленное тело, когда я задыхался, кусая то руки, то шею Джона, чтобы впитать в себя хотя бы немного его крови, пока заходился в предоргазменной агонии, я решительно и верно сходил с ума.
========== Очерки Ричарда Л. Элдриджа: «Визит» ==========
Это удивительное и забытое ощущение расслабленности после откровенного и продолжительного соития заставило меня оставаться в постели до обеда. Я нежился, не хотел вставать и занимался разве что чтением и размышлением о прошлой ночи.
От моего любовника не осталось никаких следов: ни волоска на подушке, ни забытой запонки, абсолютно ничего. Джонатан, конечно, обремененный другими отношениями, мог уйти вскоре после, когда я задремал. У него есть тот, кто целует по утрам, и, возможно, у них все особенно непросто. Но и дело было не в ночи, проведенной вместе с Уорренрайтом, а в его эмоциональной близости: он слушал — а это уже немало, — составлял приятную компанию, был более чем интересен и заставлял почувствовать собственную значимость и важность существования.
Мне стало интересно, неужели Джонатан действительно был в отношениях с Уильямом Холтом, о котором каких только слухов ни ходило, когда последний разменял третий десяток? Необщительный, замкнутый внутри своего мира, замеченный не раз и не два в притонах на окраинах Лондона, но закончивший Оксфорд с отличием? Какова же была цена той любви, которая страшнее войны? Испытав на себе не одну войну, прекрасно зная о том, что такое терять близких и любимых людей, собственных детей, я не могу представить. О голословности Джонатана не идет и речи.
Чем дальше я углубляюсь в раздумья, тем меньше хочется об этом беспокоиться. В конечном итоге я просто попросил принести мне чай и подготовить повозку до Лондона, а также отправить мою записку Джонатану, который, у меня не было сомнений, проживал вместе с Холтом в его поместье. В целом, между делом, я знал, что происходило в столичном светском обществе, пока отсутствовал: кто женился, кто умер, кто с кем поссорился и кто проигрался. Жизнь высокородных англичан — сплошная скука. Прогулки, приемы, посещения клубов и так далее. Мне и самому к тридцати годам уже совсем осточертели все эти однообразные способы проведения досуга. Может, не только от неудачной и траурной семейной жизни, от тяжелых воспоминаний, я сбежал в другую страну командовать британской армией, но и от опостылевшего быта.
Сам Джонатан также являет для меня собой не просто нового человека в обществе, а интересную и заинтересовывающую, в первую очередь, личность. Он другой. Отличается от баронов, графов и герцогов, даже от солдат и простых рабочих, которых я знаю.
Ведет себя совсем иначе — не ластится, не подлизывается и абсолютно не заботится о том, что кому сказать, как подать руку и поклониться. Он держится так, как держался бы король. Он не пытается кому-либо понравиться и не ищет чьего-то снисхождения и уважения, ибо это само по себе удивительно недостойно. «Пусть ищут меня, а не я», — вот его правда.
Меня это поражает. Многие боятся позволить себе такую позицию — это по их мнению недостойно и слишком высокомерно, но человек, знающий себе цену, всегда кажется высокомерным нарциссом в обществе пресмыкающихся перед вышестоящими чинами. Одно дело — военные звания, другое — попытки снискать если не дружбу, то терпимость и мягкость кого-то более высокородного. Я, благо, избавлен от подобного — полковник есть полковник.