До рассвета еще далеко.
Комментарий к Дневник Уильяма Холта: «Чайковский»
1) http://files.school-collection.edu.ru/dlrstore/189f0ffc-9429-5b19-06c6-79eb679e9509/Chaikovskii.Balet_Lebedinoe_ozero.29.Scena.mp3
========== ЧАСТЬ III. Еженедельник Джонатана Уорренрайта: «По вере нашей» ==========
Зима стояла настолько холодная, что хотелось оставаться в постели как можно дольше. Высовывать нос из дома не было никакого желания, а потому постоянно топились печи, встречи были отменены или перенесены, да и снегопад едва ли позволял покинуть замок. Стены проморозило, по коридорам гуляли сквозняки, приходилось кутаться во всевозможные теплые одежды и согреваться единственными верными способами — вином и блудом. Первая настолько суровая зима на моей памяти. Холоднее всего в горах, но в тот раз даже в Куртя-де-Арджеш было слишком морозно.
Вильгельм ходил по комнатам хмурый, закутанный в плащ, трясся и зло глядел абсолютно на всех. Зиму, как я познал с первых дней декабря, он не любил: мерз, пальцы синели, кожа сохла и трескалась, настроение портилось с каждым днем все больше, и желание общаться с кем-либо пропадало напрочь. Хованский даже есть переставал! Он мог требовать что-то горячее и жидкое, от полноценных блюд отказывался, отчего худел и становился только злее. Бледный, как снег, он призраком передвигался по замку, стараясь себя чем-нибудь занять, потом сдавался и забирался в постель в рубашке и штанах, устраиваясь как можно удобнее и не вылезая часами, пока не начинала болеть голова и не становилось скучно одному. Я-то не мог постоянно находиться подле него и развлекать страдающего. Выгнать Вильгельма на улицу в мороз было сложно, но иногда он выбирался в город на рынок, чтобы купить то, что так хотелось съесть — чаще всего это было что-то овощное, поскольку, если уж Хованский отказывался от еды, то в первую очередь от мяса и птицы, и только уже потом от фруктов и овощей, и начинал питаться исключительно бульонами и травяными настоями. Он объяснял это тем, что у него попросту не было на это настроения и желания.
Он очень много читал. Рядом с ним обнаруживались занимательные трактаты и фолианты на разных языках — какие-то он привез с собой, какие-то доставал на ярмарках, другие выменивал у заезжих господ. Книги были очень редкими, книгопечатание не было так активно развито, но он умудрялся собирать коллекцию, что-то даже писал сам — хотя бы упорядочивал свои знания. А знаний у него было так много, что он мог буквально часами рассказывать с таким воодушевлением, заинтересовывая меня, человека, которому его увлечения верованиями, предсказаниями и магией были, откровенно говоря, чужды. Вильгельм мог перебирать коллекцию камней, рассматривал их, под водой промывал, что-то записывал, а потом раскладывал по деревянным ячейкам специальной коробочки, сделанной для него лично.
Одним таким вечером, когда совсем стемнело, а все вопросы были улажены, мы сидели в спальне, расположившись на кровати. Вильгельм раскладывал какие-то травы по склянкам, хмурился и каждые десять минут отпивал горячую сливовую цуйку, сетуя на то, как же ужасно холодно, хотя было вполне недурно натоплено, что я сам развалился на постели в одних только ночных штанах и рубашке. Спать не особенно хотелось — время не шло еще даже к полуночи, а мы предпочитали ложиться достаточно поздно хотя бы потому, что Вильгельм мог преспокойно засыпать по вечерам и при этом был особенно бодрым до середины ночи. Слово за слово мы пришли к необычному на тот момент для нас разговору: он выспрашивал про румынские легенды — сам-то едва ли провел в Валахии больше полугода, — и цыганские верования.
— Что тебе хочется узнать? — Потянувшись на постели, я подпер голову рукой, смотря на Вильгельма, увлеченно пересчитывающего розмариновые веточки.
— Расскажи мне о верованиях в нечисть, — он взглянул на меня, — про упырей.
— Упырей? — Это было незнакомое слово, произнесенное им на родном языке.
— О существах, пьющих человеческую кровь, — пальцы мерно отсчитывали веточки, перебирали их, и самые лучшие отправлялись в склянки, другие же откладывались к остальным увядающим — лаванда, мелисса, зверобой, — из которых Вильгельм потом должен был сделать какой-то отвар на скорую руку.
— Я ведь уже начинал рассказывать.
— Расскажи еще, — Хованский слабо улыбнулся, но я заметил. — Мне нравится тебя слушать.
— Ну, хорошо.
Я напомнил ему, что в Валахии вампиров называли стригоями, чаще всего после смерти в них превращались ведьмы, и несколько историй, любимых моей матерью.
Румынский фольклор крайне богат на легенды, а потому существовали еще несколько видов кровопийц — это морой и приколич, вырколак или босоркой. Я узнал о верованиях в вампиров много позже, когда уже смог доставать книги, когда древние сказания были напечатаны на страницах пергамента, собранные воедино. Что-то было подслушано лично в селениях, что-то я помнил из материнских сказок и пустых разговоров моих подданных о нечисти. Я хотел бы поделиться знаниями, которые мне удалось собрать за эти столетия.
Мороем или мороайкой считается призрак мужчины или женщины, который покидает свою могилу и выходит на охоту за живыми, хотя во многих историях морои наоборот являются живыми вампирами, в то время как стригои — восставшими из мертвых. Мнения разнятся, конечно, от поселения к поселению, но на то это и народное творчество.
Приколичами являлись существа, которые после смерти оживали в облике собаки или волка — так называемые оборотни, хотя современная культура разводит их по разные стороны с вампирами, которым они ныне едва ли не заклятые враги. В них могли превращаться незаконно рожденные дети — сколько моих, интересно, превратились в подобных существ? Смех. Хотя, если посмотреть на их отца сейчас, то немудрено. Девятый из братьев, родившихся в один месяц, или же дитя инцеста — от дочери и отца, сына и матери, — также могли быть обречены на подобное превращение.
Босоркои же являлись ведьмами и колдунами с вампирскими чертами. В них верили в Трансильвании. По преданиям стать босоркоем мог ребенок, который родился в рубашке, живой взрослый человек или мертвец. Поговаривали, что подобное мифологическое существо могло обратиться в животное: в зайца, в собаку или волка, даже рыбу или птицу. И только повивальные бабки ведали, в какое существо мог превратиться босоркой. Считалось, что вампиризм босоркоев заключался в воровстве молока у коров, крови у людей и скотины, в попытках пронзить живое существо стрелой.
Я слышал и про вырколаков, демонов, которые потворствовали затмению светил. Считалось, что в них превращались дети, умершие некрещеными; злые души, проклятые богом. Они могли превращаться в псов, волков и змей. Вырколаки поедали Солнце и Луну, отщипывая от них кусочки, и светила наливались кровью, и на землю из них сочилась красная вода. По другим поверьям вырколаки могли садиться на светила и закрывать их собственным телом.
Столько различных верований, и везде — суть разная, и что объединяет и стригоев, и морокоев, и босоркоев с приколичами и вырколаками — вампиризм. Легенды разнились потому, что раньше Румыния не была единой страной, как в современности, и все княжества были отдельными, и в каждом поселении рождались свои новые страшные сказки.
— Интересно, — Вильгельм улыбнулся. — А ты сам веришь в… таких существ? — Он обернулся, наконец закончив с травами.
— Мама рассказывала в детстве, но, пока я с чем-то подобным не встретился лицом к лицу, я не могу воспринимать такое всерьез.
— Все подвергать сомнению — единственно верный путь к постижению истины.
— И в чем же истина? — Я протянул руку, оглаживая его предплечье.
— В самом пути.
— Важна не цель?
— Только вперед ведущая мысль. Будущее и прошлое, свет и тьма. Нет истины в точке. Она — поиск, совершенствование, Бог.
— Но ты не веришь в Бога.
— Моя истина — мой бог.
Подобные разговоры вызывали у меня умиление, хотя Вильгельм в своих речах был серьезен и мог расценить любую шутку или улыбку как насмешку. Наши взгляды на многие вещи были различными, но в неверии в Бога, как в единое существо, как в святого или сына его — Христа, мы сходились.