— Значит, ты не веришь в темных существ, — Хованский широко улыбнулся. — А в магию? В заговоры и заклинания? В силу камней и металлов? — Вильгельм обернулся ко мне.
— Пока сам не увижу, как ты колдуешь — не поверю до конца.
Тогда я и сам не знал, насколько сильным он становился чародеем, чего он смог достичь за столь короткий срок, и к чему нас впоследствии все привело.
— А как в твоих краях называют вампиров? Во что верят? — решив вернуть разговор в былое русло, я спросил.
— Их называют упырями, — Вильгельм лег, устраивая голову на моем бедре. — Как и у вас, мертвец, восстающий по ночам из могилы, ибо душа не упокоена на «том свете» или же продолжает посмертное существование на границе двух миров. Ведьмы, колдуны, которых отлучили от церкви. Они до крика третьих петухов по ночам пьют кровь людей, а потом возвращаются в могилы. Считалось, что упыри вызывают засуху, моровые поветрия и неурожаи.
— А ты веришь в эти сказки? — Я запустил ладонь в густые кудри, поглаживая голову, перебирая пряди.
— Не отрицаю, что это может быть правдой. Я не встречал их, но, мне кажется, что ничто не может быть создано так полно и ярко, образы и сказания, лишь людской фантазией. Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда.
— Возможно, ты прав.
Мы замолчали, обдумывая сказанное. Я поглаживал голову Вильгельма, пропуская пальцы сквозь волосы, задумчиво глядел в пустоту.
— А в чем настоящая магия, Вильгельм? — Я не был особым философом тогда, во мне подобное проснулось многими годами позже. — В заклятиях, в зельях, в заговорах? В обрядах? В проклятиях?
— Магия это любовь, Ион. Люди способны творить чудеса даже без волшебных сил.
— Считаешь?
— По-настоящему верю!
— Скажи, Вильгельм… Ты боишься смерти?
— Как и любой человек. Ты ведь знаешь, смерти не боятся лишь глупцы или безумцы. Я не отношусь ни к тем, ни к другим.
— Если бы у тебя был выбор, — я даже приподнялся, садясь, смотря на Вильгельма с интересом. — Умереть, как любой из нас, или остаться существовать на этом свете, но уже существом, пьющим кровь и восстающим из могилы, что бы ты выбрал?
— Я бы выбрал жизнь.
— Жизнь любой ценой? — смотря в его зеленые глаза, я не видел и тени сомнения, лишь твердую уверенность.
— Именно так. А что бы выбрал ты? — Он смотрел пронзительно, словно бы это был не обычный вопрос, а что-то особенно важное, решающее.
— Я выбрал бы смерть. И ты знаешь, почему.
— Знаю, — Вильгельм вздохнул, укладываясь на мои колени головой.
========== Дневник Уильяма Холта: «Триптих» ==========
Я успокоился под утро, когда совсем иссякли силы. Джонатан помог мне вернуться домой, и я снова очутился в постели. Чувствовать на коже одеяло было куда приятнее, чем пропитанную чужой кровью рубашку. Он полностью раздел меня, даже умыл — я не чувствовал на лице подтеков, и убедился в этом, когда прикоснулся к нему пальцами. Чувствуя себя ужасно истощенно, прикрыв глаза, я попытался задремать. В комнате было тепло, но самому мне — холодно. Словно бы больной. Снова. Мысли путались, мозг отказывался соображать, и я понимал, что не смогу ничего проанализировать и разложить по полочкам, пока не приду в себя. Что со мной случилось и почему так вышло? — я не мог ответить. Завернувшись в одеяло, накрывшись по самые уши, я постарался согреться. Знаете это ощущение, когда ты весь окутан теплом, а ноги и руки — ледяные, и как бы ты ни пытался их растереть, они не становятся теплее, кровь не хочет разгоняться, а пальцы как были синие, так и остаются? Со мной подобное происходило часто, особенно зимой, но тот факт, что мое тело уже не должно было реагировать на погоду и температуру, кажется, решил быть не принятым во внимание моим существом. Стоило открыть глаза, они закрывались снова, и я решил перестать бороться с сонливостью и позволить себе провалиться в забытье. Шторы были плотно закрыты, дневной свет не проникал в комнату, свечи зажжены не были, только затопленный камин и согревал, и освещал пространство. Его мягкий свет не бил по глазам, создавал ощущение уюта. Где был Джонатан — не знаю, может разбирался с тем, что я натворил.
Я помнил, как повел себя там, на улице, после того, как впервые попробовал чужую кровь. Это было странное чувство, восхитительное удовольствие, обуявшее меня всего, и потом на смену ему пришла самая настоящая и чистая похоть. Это я еще мог объяснить, правда, мог. Но то, почему я потом оказался в немыслимых фантазиях, а после нашелся в чужом доме, перегрызая горло мальчишке лет пяти, а рядом оказались трупы его матери и отца, которых тоже убил… Я не был к этому готов.
Мне хотелось поговорить с Вильгельмом, который больше не мог передо мной сесть, улыбнуться и начать рассказывать о том, чего я в этой жизни не знал. Мне кажется, что он мог бы подсказать, что стоило делать, или хотя бы был в разы более осведомленным, чем я, мог открыть глаза на некоторые вещи. Но Вильгельм ушел, хотя мне казалось, что внутри жила его личность, и вполне могла прийти на помощь. Но там был не только он. Но и другой.
Могло ли со мной произойти то, что случилось с доктором Генри Джекиллом, героем романа Стивенсона? Раздвоение личности, когда вторая одерживает верх. Нет, не правильно, не раздвоение. Человек отпускает себя и становится чудовищем, когда все моральные принципы перестают для него что-либо значить. Кто мы в глубине души? Хищники, похуже зверей, которым только питаться, грызться и размножаться — радость. Отнимешь разум и способность мыслить, лишишь человека интеллекта — перед тобой не более, чем животное, живущее первичными инстинктами. Сейчас — по опыту лет прошедших, — могу сказать, что я был очень недалек от истины, даже близок, когда сравнивал себя с Джекиллом.
Сон затянул меня, как Кракен, обвивающий щупальцами корабли. На голову наваливалась тяжесть, глаза закрывались, а потому я сдался ему без сопротивления. Сперва пришли тишина и тепло. Знаете, как когда лежишь, дремлешь, но не засыпаешь? Словно дрейфуешь между реальностью и забвением, и тебя окутывают спокойствие и уют. Но, стоило действительно заснуть, как меня обступила тьма, и в этой самой тьме появился Он. Я не видел его лица, только силуэт.
— Ты явился так скоро, — вкрадчивый шепот коснулся моего лица. — Я рад.
— Какая тебе радость, проклятый?
— Как же, — он продолжал. Его голос отзывался шипением, словно бы я беседовал с Великим Змеем, искушающим и науськивающим. — Мой серебряный, я скучал по тебе.
— Кто ты есть и что тебе нужно? — Мне не было той пресловутой радости беседовать с ним. — Яви свое лицо, я не желаю с тобой говорить, не зная что ты и зачем.
— Что тебе в моем лице, Уильям? Позабыл, как выглядишь? — Он расхохотался и обвил меня, обнял всем своим черным существом. Я не мог вздохнуть в его жестком и властном объятии.
— Ты не я, и мной не станешь! — Стараясь выпутаться из вязкой и густой тьмы, я вскинулся, вздрогнул и дернул плечами, но это не помогло.
— Я уже в тебе, мой серебряный, и ты сдашься мне, как уже сдался однажды, — поцелуй пришелся за ухо, его губы коснулись кожи и меня пронзила сильнейшая дрожь.— Помнишь, как ты бился в удовольствии, перегрызая горло тому мальчику? Он дергался в твоих руках, пытался закричать, и, когда твой прекрасный рот наполнился кровью, его предсмертный хрип…
— Хватит! — я закричал и отпрянул. Демон отпустил, тихо смеясь.
— В самом деле, Уильям, — он произносил мое имя так, словно бы я был его любовником, — бежать от себя бессмысленно.
Я старался отдышаться, голову накрыла боль. Я не видел ничего перед собой. Абсолютная тьма, та самая ночь до скончания времен, о которой когда-то говорил Джонатан, поглотила меня всего.
— Ты подчинишься моей воле, мой серебряный, или погибнешь. Другого пути у тебя нет. Ты не справишься, Уильям. Без меня ты теперь ничто, всего лишь оболочка, пусть и бессмертная. Наш милый Джонатан не сможет тебя защитить от всего мира. Но смогу я! И только я! Я — твоя лучшая часть. Сильнейшая. Превосходная.