«Все очень просто, глупый маленький брат», — он тихо и ласково засмеялся, — «твое сердце умеет любить».
Я должен был стать сильнее себя. Сильнее своего эгоизма и инфантилизма, я должен был позаботиться о себе, не ожидая, что Джонатан сделает это за меня. Я должен был перестать обвинять, перекладывая ответственность за творящееся на него, потому что так поступают только слабые мерзавцы, не признающие своей ничтожности. Я так привык, что он всегда обо мне заботится, решает мои проблемы и помогает, что бы ни случилось, что стал принимать его как должное.
Я не имел права принимать любовь этого человека как должное. Только не его.
Пройдя в гостиную, где уже пустовал рояль, я услышал шум из другой спальни. Он все время проводил так, чтобы не пересекаться со мной. Самому стало мерзко. Как я мог кричать на него и обвинять во всех смертных грехах, если единственным, что он делал, была любовь ко мне. Он всегда был рядом со мной, а я всеми силами его отталкивал, потому что не был способен признать свои ошибки. Эта слабость стоила мне многих чужих жизней.
Только я мог заставить Голос замолчать. Только я мог перестать убивать и идти на поводу у собственной игры. Я терял не только себя, разбивая моральные принципы, подвергая себя опасности быть обнаруженным и уничтоженным — вдруг, у кого-нибудь хватило на это ума и сил, — я терял Джонатана. Каждый день, каждую ночь, с новым убийством, новым скандалом и резким словом, с каждым своим «я тебя ненавижу» в гневе, когда он пытался меня остановить, — я вспомнил, он пытался, — я ломал наши отношения, жестоко и бездумно всаживая нож ему в сердце.
Я прошел в соседнюю с гостиной комнату, где стояли небольшая кровать, кресло и письменный стол — родители часто отдавали ее под гостевую. Там был отдельный книжный шкаф, заставленный полностью редкими экземплярами, которые собирал еще мой отец.
Джонатан стоял у открытого окна и курил. На столе лежали письма, какие-то приглашения, счета и газеты, открытые книги различного толка: о медицине, о психиатрии, о философии. Он повернул голову, стоя и смотря на меня, и все также молчал. Мне и не нужны были слова — все, что он хотел, он уже сыграл.
Опасаясь, что он развернется и уйдет — но он бы никогда не сбежал, — я закрыл дверь и шагнул к нему. Джонатан не двигался с места, только смотрел на меня. Позволил подойти. Позволил обнять его обеими руками за талию и уткнуться лбом в плечо. Он тяжело вздохнул, выкинул папиросу и захлопнул окно.
И спустя мгновение я почувствовал, как его родные руки обняли меня в ответ.
========== Еженедельник Джонатана Уорренрайта: «Преданность» ==========
Где та самая грань, после которой следует отчаяние? Можно ли измерить ее в шагах, в количестве мыслей, в миллилитрах слез и выпитых бокалов виски? Есть ли у нее цвет, ширина, осязаемая суть или звук? Почему, лишь достигнув этой самой необъяснимой грани, мы утрачиваем всякую надежду? Упадок духа, все сильнее накатывающее ощущение безнадежности, и точка пройдена. Ты отчаялся.
Как избежать этого самого тягостного чувства, напрочь лишенного жизни? В нем — и в тебе самом, — больше не остается позывов к светлому. Ты уже не смотришь вперед, надеясь отыскать луч маяка. Кажется, что оно не имеет конца, как безбрежное море, простирающееся за горизонт, который с каждым шагом все отдаляется.
Я чувствовал, как оно подступало с каждым днем, и — только оглядываясь назад, я это понимаю, — как затягивало в болото, в котором не было ничего, кроме холода и смерти. Я не сдавался на милость удручающим мыслям — старался бежать от них, изолировать разум, чтобы ни одна из них не просочилась за пределы периферии сознания.
Когда твой любимый человек болен — разумом или телом — это причиняет страдания. Ты не знаешь, что мог бы для него сделать, чтобы успокоить, облегчить боль, хоть ненадолго приласкать распадающегося на части родного и близкого. Когда ты сам разлагаешься, представляешь собой высушенный морально и физически труп, намного легче переживать, чем видеть, как подобное происходит с тем, кто для тебя — жизнь.
Видеть, как разум с каждым днем покидает Уильяма, как тело становится клеткой, было невыносимо. Он отталкивал меня, старался бежать, укрыться от всего мира и от меня в том числе. И я не винил его за это. Я знал, что забитое животное сворачивается в клубок в своей норе, огрызается и рычит, когда к нему стараешься приблизиться. Я не был глупцом, прекрасно все понимая. А потому единственное, что я мог — наблюдать, быть поблизости, ожидая, когда смогу понадобиться, и стараться обратиться к нему, когда он стал бы меня слушать. Протянуть руку, как если бы ты старался коснуться дикого зверя, нельзя резко и самонадеянно — откусит. Вы явно замечали за собой, что если хотите приблизиться к кому-то или чему-то опасному, то стараетесь стать мельче, безопаснее. Именно так я старался поступать с Уильямом — казаться мельче, дальше, быть на периферии его сознания и поля зрения, чтобы он просто чувствовал меня рядом. Просто чтобы знал, что я с ним.
Чувство вины меня не снедало, но я чувствовал его явственно, особенно, когда очередная жертва становилась новой историей в еженедельных новостях. Я не позволял этому чувству брать над собой верх, отдалялся от него, запирал где-то в глубине, чтобы оно не тяготило и не раздражало — оно ничем не могло помочь в сложившейся ситуации. Все, что происходило — цена моего своевольного решения. Все, что я мог делать, я делал. Я не ушел, не оставил его в одиночестве, и не собирался оставлять, сколько бы раз он ни бросал мне в лицо, что я сделал его таким, что именно на мне лежит ответственность за то, что с Уильямом происходит. И я встречал все это лицом к лицу и не собирался сбегать.
Подумайте о том, что такое любовь. Для меня это не страсть и не влечение. Любить физически своего партнера — приятная часть жизни, желание доставить удовольствие другому человеку, получить собственное и прочувствовать жизнь еще ярче, когда в голову происходит выброс гормонов счастья и радости. Сексуальное удовлетворение это, пожалуй, последнее, что меня заботило в отношениях с человеком. Правда, пришло это только с годами. О моей юности полной любовниц и детей вы уже знаете.
Любовь — это преданность и готовность защищать ценой самого себя. Это решительная забота, понимание на уровне выше физического, когда нет нужды договаривать слова и даже задавать вопросы. Я определил для себя любовь именно таким образом.
Утопать в партнере всей своей личностью — глупость. Но принимать его как неотъемлемую часть своей жизни — для меня нет. Ты выбрал человека, и человек выбрал тебя. Правда, многие союзы держатся на первичной влюбленности, на страсти и вожделении, какие-то — на расчете, но я уже давно выбрал его и умом, и сердцем.
Я никогда не был влюблен в Вильгельма или Уильяма, как юноша или девица влюбляются друг в друга. Сперва был интерес, и лишь потом — желание разделить постель, чтобы прикоснуться и чтобы понять. Я ревновал с первого дня, когда он снискал расположение при дворе. Его разум, его взгляды, его личность были настолько удивительны, что я просто не мог остаться равнодушным. А потом он стал частью меня, словно всегда был рядом, словно был составляющей моей семьи и жизни вечно. Интерес, восхищение и уважение — это еще не любовь. Но ее возможная основа.
И когда он стал частью моей жизни, моей единственной семьей — я осознал, что именно за этого человека я пойду умирать, что с ним я до самого конца. Это был мой выбор. Моя преданность. Моя абсолютная любовь в принятии в себя и в свою жизнь этого человека.
Я мог не понимать его до конца — его верований и принципов жизни, но я пытался. Я всегда старался его понимать и быть рядом, чтобы уберечь, защитить и позаботиться. Назвав Вильгельма — а после и Уильяма — своим, я ни при каких обстоятельствах не собирался отказываться от своих слов лишь потому, что отчаяние все явственнее подступало к границам моего сознания, пока Уильям не приходил в себя.